Она повернулась на бок, спиной к телефону, уткнулась лицом в подушку.
Спустя час Гектор позвонил снова.
Она не ответила ему.
Утром его «Гелендваген» появился на набережной у ее дома в половине десятого. Катя, хотя она давно уже встала и собралась, медлила. Наблюдала из окна – Гектор вышел из машины, глядел на ее окна. Ждал.
Она не знала, что в первый раз он приехал к ее дому в семь утра. Долго сидел в машине, затем решился – вышел и направился в подъезд, однако, уже взявшись за ручку двери, остановился и вернулся в «Гелендваген». Он уехал на Ленинский проспект, забрал обе свои беспроводные камеры, а потом загнал машину в парк, в чащу, вышел, снял пиджак. Смотрел, запрокинув голову, на утреннее солнце, сиявшее среди ветвей и листвы. Пытался представить себе гору Аннапурну. Пики Гималаев, которые созерцал когда-то с крыши тибетского монастыря… Но образ Кати властно заслонял теперь все. Он видел Катю, как ночью в ее постели: ее лицо, ее глаза, ее волосы, разметавшиеся по подушке…
Он достал из армейского баула три листа бумаги, что всегда возил с собой. Сложил вместе, пробил пальцем и зацепил за ветку дерева. Белые бумажные флаги Маг Цзал… Ветер полоскал легкие листы. Он глубоко вздохнул и… удар его кулака был молниеносным, мощным – сила удара порвала свободно висящие листы вертикально пополам. Ветер колыхал полосы бумаги… Самое трудное испытание тибетской воинской ветви – подчинить себе то, что не из камня, не из стали… То, что хрупко на вид и одновременно недоступно обычным приемам… Удар кулака, и полоска бумаги снова порвалась… Удар… Узкие белые ленты, трепещущие на ветру…
Он бы вплел белые ленты в ее густые волосы… украсил бы их цветами… свадебной фатой…
Однако белые ленты имеют разное обличье. Он достал из баула новую пачку бинтов и медицинский пластырь – дома утром был в таком взвинченном состоянии, что даже забыл о перевязке. Сменил пластырь, туго-натуго затянулся эластичными бинтами. Выпил свои таблетки.
Катя с набитым шопером вышла из дома без пяти десять.
– Привет. – Он смотрел на нее, закусив губу.
Она кивнула и села в машину.
– Что-то случилось? – спросил он.
– Нет, поехали, Гек.
Однако он медлил.
– Катя, простите меня.
– В следующий раз, когда снова будете под градусом, пожалуйста, не будите меня среди ночи, Гек.
– Я не пил. Я… сгорал.
Он глядел на нее так, что она – ну ведь дала же себе слово держаться бесстрастно и вида не подавать! – вспыхнула и покраснела как рак.
– Гек!
– Что?
Катя молчала.
– Простите. Забылся. Виноват. Отставить, да?
– Гек, поехали, нас ждут дела.
– Так отставить? Все отставить?
– Нет, не все. – Она гневно повернулась. – Мы вместе расследуем убийство. Если вы, конечно, не отступитесь, не бросите наше общее дело.
– Я привычки не имею отступать. Бросать кого-то. – Он наливался, как ядом, черной мрачной меланхолией. – Это меня можно оттолкнуть… Я с открытой грудью. Любой удар, любую рану наносите – не отклонюсь. И защищаться от вас не буду, Катя.
Ей хотелось крикнуть ему: «
Он еще и обиделся на нее!
Он завел мотор и рванул с места. Час дороги прошел в гробовом молчании. Катя думала про себя – ты пытаешься защитить его от телесной боли, ты готова драться за него, но как быть с его израненной душой, с его травмированной психикой?
– Гек…
– Что? – Он вел машину на большой скорости.
– А куда мы едем?
– Как и хотели вчера – к родне Гришиной. К Резиновым в Звенигород.
– Блистанов нас там встретит?
