китайцы упорствуют в заблуждениях, было бы легко привести их к нашей вере, обладай мы свободой им проповедовать. Если случается затмение солнца или луны, они искренне верят в то, что Повелитель Небес велит им расстаться с жизнью, и из чистого страха следуют в дальнейшем этому образу мышления… пускай они при том верят, что солнце — это мужчина, а луна — это женщина. Они также верят в бессмертие души и в то, что в лучшей жизни обретут награду или наказание, которые заслужили своими поступками в посюстороннем мире…‹‹741››
Весной 1586 года доктор Сантьяго де Вера, председатель верховного суда, созвал комиссию представителей всех религиозных орденов на Филиппинах. Вера прежде был судьей на Санто-Доминго и в Нуэва-Галисии в Новой Испании, а также магистратом, более других заинтересованным в расследовании преступлений в этом вице-королевстве. Сам он не имел мнения относительно «empresa de China»‹‹742››, однако не мог допустить, чтобы фра Алонсо Санчес стал тем человеком, который будет докладывать в Испанию о решениях провинциалов орденов, одержимый своими фантазиями о многих преимуществах, каковые сулит Испании завоевание Китая. К слову, провинциалы в целом разделяли мнение Санчеса и не сомневались в осуществимости этих дерзких планов.
Они полагали, что Китай можно принудить к открытости сравнительно немногочисленным отрядом, который возглавит губернатор Филиппин. Солдат следует набирать из любой местности во владениях короны, хотя предпочтительнее всего баски. Разве Филиппины завоевал не баск Мигель Лопес де Легаспи? Разве не баском был Элькано? Еще следует набрать шесть тысяч местных воинов на Филиппинском архипелаге. Пять тысяч рабов тоже окажутся полезными, равно как и шесть тысяч японских солдат.
Японцы усиленно давали знать, что одобряют потенциальное испанское вторжение в Китай. Более того, могущественный дайме (феодал) Кониси Юкинага открыто говорил, что выделит Испании 6000 своих солдат на войну против Китая, Борнео или Молуккских островов‹‹743››.
Особое внимание следовало уделить необходимому вооружению. Кроме того, надлежало найти деньги на подкуп тех мандаринов, о которых было известно, что они способны восстать против своего императора при должном финансовом «поощрении». Планы вторжения подлежали тщательной разработке, и, конечно же, вторжение ни в коей мере не должно было походить на завоевание Кубы (когда запад острова оставался в небрежении, а восток активно развивался)‹‹744››.
Епископ Саласар, стоявший за подобными рассуждениями, желал, чтобы над вторжением витал дух богослова Витории. Маттео Риччи и Микеле Руджьери из Салерно, итальянские иезуиты, ныне обосновавшиеся в Китае, считали, что должны оставаться там, где они были, пока не наступит канун вторжения. Но в ответ их попросили поделиться своими соображениями о том, чего можно ожидать от китайцев. Саласар тем временем сделался убежденным врагом Китая и стал публично вещать о том, что на Филиппинах китайцы «ввергают naturales в грех и разврат»‹‹745››.
Риччи придерживался иного мнения. Они с Руджьери отправились в Чжаоцин неподалеку от Кантона по приглашению губернатора и вице-короля провинции (должности указаны в тех терминах, какими тогда пользовались европейцы). Им выделили земельный участок для строительства храма, обещали свободу передвижения и защиту. Так в 1588 году началась одна из наиболее примечательных европейских авантюр (то есть приключений, без негативного оттенка). Руджьери затем вернулся домой и попытался убедить папу направить посланника в Китай. Риччи же остался в Китае, учредил иезуитские миссии в Чжаоцине, потом в Наньчане, столице провинции Цзянси, потом в Нанкине, южной столице Китая, и, наконец, в самом Пекине. Это стало возможным благодаря и поднесенному Руджьери подарку китайскому бонзе — замечательным часам, «чудесному крохотному механизму из латуни, отбивавшему время без всякого прикосновения к нему». Также в дар бонзе досталось несколько калейдоскопов. Эти предметы, как писал Хью Тревор-Ропер, были призваны «сделаться могучим инструментом духовного завоевания Китая»‹‹746››.
