Первые семь раз он, как мартышка, цеплялся за спину Выжившего, несся во тьме, повиснув на нем и вопя во весь голос от наполнявшего его ликования, радуясь жизни, ощущая свистящий в ушах ветер, чувствуя, как что-то хватает его за одежду и тут же разлетается кровавыми брызгами.
Присущая Выжившему необоримая мощь была каким-то неоспоримым законом этого мира, не требующим даже размышления. Вроде знания о том, что брошенные предметы падают вниз. Выживший побеждал, одолевал – всех, всегда и всюду. Мальчику и в голову не могло прийти, что они сами однажды могут оказаться побежденными, могут уступить бешеному напору беснующихся созданий. Но ему не могло прийти в голову и то, что однажды Визжащие вдруг истощатся, а затем пропадут вовсе и их последние звенящие серебром крики канут в небытие, растворившись во тьме лабиринта. Ему не могло прийти в голову и то, что на свете есть такая штука, как солнце.
Выживший выживал – всегда.
Выживший защищал и хранил его от опасностей.
Лес проносился мимо, сплетаясь в запутанные, темные очертания, а затем исчезая в небытии…
Она бежала быстрее, эта светловолосая
Он сам не заметил, как заплакал. Он никогда не делал этого раньше. Он не понимал, что за чувство охватило его, хотя множество раз видел его отражение на лицах старика и его беременной женщины.
И никогда у Выжившего.
– Я слышу, как ты скулишь! – взвизгнуло оно на дунианском языке, пытаясь задеть его честь, которая была для него пустым звуком.
Проносились мимо деревья и скалы, замшелые камни, угрожающие утесы воздвигались, нависали сбоку. Вещь повелевает Фюзисом – сомнений тут быть не может. Лишь Логос – его убежище…
Логос на его стороне.
Все было просто… или могло бы стать таковым.
– Я чую твой страх!
Мальчик бросился к утесам. Страх? – удивилась какая-то часть его.
Нет. Никакого страха.
Может, ярость?
Вещь-Серве возвратилась, прихрамывая, к белому якшу, стоявшему все там же, хотя наступивший рассвет заставил его белоснежные стены ярко сиять.
Найюр урс Скиоата, жесточайший из людей, ожидал внутри.
Какое-то время они молча разглядывали друг друга – человек и его чудовищный любовник.
– Ты отпустил их, – молвила вещь-Серве, окропив землю кровью.
Стареющий скюльвендский воин стоял почти обнаженный, являя все великолепие своего перетянутого ремнями и исполосованного шрамами тела.
Оно облизало опухшие губы.
– Что сказал волшебник?
Король Племен рванулся вперед, простер руку и, схватив вещь за волосы, отогнул назад ее голову, все больше поддаваясь гневу.
– Что мне стоило бы удостовериться в твоей преданности…
Его обезумевший лик нависал над ее белыми, закатившимися глазами. Оно задрожало.
– Что с Анасуримбором? – спросил Король Племен.
Вещь, хромая, вывернулась из его яростной хватки.
– Он швырнул в меня камень, – оно пошатало языком свои зубы, – бросил его со скалы.
– Как… – Ухмылка, больше похожая на рыдание, исказила его черты. – Как я могу доверять тебе?
Оно охватило своей гибкой ногой его бедра и, страстно изгибаясь, прижалось к нему.
Найюр урс Скиоата застонал и потянулся огромной рукой к ее глотке.
– Испей из моей чаши, – проворковало оно, – вкуси… и познаешь меня…
Рука легла на ее горло. Белый якш зашатался от мощи его ярости и тоски.
– Ишуаль разрушена! – вскричал Король Племен, отрывая своего вяло трепыхающегося любовника от земли и вздымая его вверх – навстречу пробивающимся лучам солнца.
– Разрушена!
Он бросил вещь-Серве на землю.
И сорвал прочь повязку со своих распаленных чресел.
Карканье, гул и крики варварского войска остались за их плечами, сменившись лесными тропами и ночной прохладой. Ахкеймион и Мимара удирали, мчась мимо вздымающихся и шатающихся под напором ветра деревьев, то срываясь на бег, то переходя на быстрый шаг, но не позволяя себе остановок. Когда их лица не искажались усталостью, на них читалось нечто вроде обманутых ожиданий – какое-то изумленное неверие.
– Как быть с мальчиком? – наконец осмелилась подать голос Мимара.
– Ему лучше… – фыркнул, задыхаясь от бега, старый волшебник, – без нас!
И выругался, поняв, что она встала как вкопанная за его спиной. Он знал, что ее терзает беспокойство о ребенке, а не утомление. Они приняли достаточно квирри, чтобы ни ветер, ни усталость не могли замедлить или задержать их.
– Но…
– Наш путь лежит в Голготтерат, девочка!
Мороз пробежал у него по коже, когда Ахкеймион, благодаря квирри прекрасно видящий в темноте, обратил внимание, сколь беззащитной и совершенно опустошенной она выглядит. Выражение ее лица теперь соответствовало ее невеликим годам. Пророчица исчезла, и за слезами, застывшими в ее глазах, вновь проступил лик беглой имперской принцессы. Ахкеймион поднял свою расшибленную, почерневшую от синяков руку и, щурясь от боли, дотронулся до огромного отека, все сильнее закрывавшего правый глаз.
