Великая Ордалия полностью

В войне света и тени, где-то на краю своего поля зрения, она видит старого волшебника с немой тревогой глядящего на неё.

Она поворачивается к нему спиной, подхватывает руками живот.

Око открывается…

Головокружительное мгновение. Видение конфликтует с видением, мир резкий — грани, песок. И другой мир — молочный, противоборство углов, пробуждение предметов давно скрываемых…

И она видит это — Суждение, неоспоримое и абсолютное, кровоточащее как краска, просачивающаяся сквозь мешковину мироздания. Она видит, и мир становится свитком законника, и ей остается только читать…

Проклятье.

Тот зазубренный меч, что у входа: она видит движения рук прежде сжимавших его рукоятку, видит как разваливается плоть под его ударом, видит как ударяет вперед острие, слышит визгливый мяв бездушных жертв этого оружия, видит блистающее совершенство линий, вычерчиваемых им в подземном мраке.

Невидимая ладонь ложится на её щеку, поворачивает её голову, заставляет смотреть на то, чего она видеть не хочет…

Мучения матерей-китих.

Если взять мужчин и женщин, последние наделены меньшей душой. Всякий раз, когда раскрывается Око, она видит как факт то, что женщинам подобает подчиняться требованиям мужчин, доколе требования эти остаются праведными. Рождать сыновей. Не подымать глаз. Оказывать помощь. Место женщины — давать. Так было всегда, с тех пор как Омраин нагой восстала из пыли и окунулась в ветер. С тех пор как Эсменет стала опорой сурового Ангешраэля.

Но тот ужас, который открывает перед ней Око…

Поза девственницы перед соитием, приданная им с непристойным равнодушием насекомого. Клубневидная плоть, что была для них не более чем трепещущей клеткой. Женщины, превращенные в чудовищные орудия деторождения, превращенные оболочку матки.

Горе. Охи и стоны. Визг и мяуканье. Лишенные человечности мужчины, предельно бессердечные и бесчувственные, являющиеся к ним. Движения бедер и гениталий. Животное совокупление, сведенное к своей предельной основе — сдаиванию семени…

Садизм без желания. Жестокость — предельная жестокость — без малейшего желания причинить страдания.

Зло, превзойти которое могут только инхорои.

И уже, отводя глаза, она видит, что преступление это — не есть отклонение, но скорее неизбежное и предельное следствие того, что правит целым. Повсюду, куда она смотрит, с ранящей сердце болью видно одно и то же… словно кровоподтеки на нежной коже мира. Мастерство. Лукавство. Изобретательный ум. Властный, лишенный сочувствия или смирения…

И воля — нечестивая в сути своей. Безумное стремление сделаться Богом.

В трепете она начинает и слышит собственный вздох. — Акка… ты-тыыы… — Она умолкает, пытаясь вернуть влагу пересохшему рту. Слезы текут по её щекам.

— Ты был прав.

И когда она говорит это, часть её всё ещё упирается — часть, которая знает, насколько отчаянно стремился он услышать эти слова…

Святость не имеет ничего общего с устремлениями людей. A потребности их она отрицает начисто. Святость в любой ситуации требует от смертных отречения от своих замыслов, возлагает на них бремена трудные, даже губительные. Святость была путем обходов и объездов, даже тупиков. Дорогой, каравшей последовавших по ней.

— Что ты там говоришь? — скрипит старик.

Она моргает, моргает снова, однако Око отказывается закрываться. Она видит катящиеся головы, жующие рты, матери-китихи, безъязыкие, вопиющие… И тощие мужчины, сгорбившиеся как испражняющиеся псы.

Она видит невыразимую мерзость, которой является Кратчайший путь.

— Это место… дуниане… о-они… Они зло…

Она поворачивается к нему, замечает ужас, рождающийся за обугленным лицом.

— Ты-ты… — начинает он тоненьким голоском, — ты видишь это?…

Грохот сотрясает её, гром, слышимый не ушами. Внешняя часть её чернеет, загоняя остальное внутрь себя. Ощущения съеживаются… а потом расцветают в пропорции титанической и абсурдной. И вдруг она видит Его, своего отчима, Анасуримбора Келлхуса I, Святого Аспект-Императора, на высоком престоле, облаченного в ярость и тьму, — злокачественную опухоль, поразившую дальние уголки мира…

Воплощение Рока.

Тут она постигает Суть поразившего старого волшебника ужаса. Дунианин правит миром — дунианин!

Она отшатывается как от удара, такой внезапной, такой абсолютной становится отдача этого понимания. Шеорская кольчуга, всегда удивлявшая её своей таинственной легкостью, вдруг свинцовой тяжестью придавливает её плечи.

Ибо доселе Момемн являлся светозарной вершиной, средоточием, изливавшим свет в сумрачные окраины Империи. Невзирая на всю её ненависть, он всегда казалась сразу и источником власти и самой властью — ибо сердцу всегда присуща потребность делать своим домом собственную меру мер. Но теперь он пульсировал жутким смыслом, полным липкой мерзкой черноты, прокаженным отражением Голготтерата, еще одним пятном, легшим на карту мира.

— Моя мать! — Вскрикивает она, увидев её мерцающей свечой посреди опускающейся тьмы. — Акка! Мы должны отыскать её! И предупредить!