Великая Ордалия полностью

Старый колдун застыл на месте с открытым ртом, ошеломленный — как будто бы потрясенный видением расплаты — своим Проклятием, отразившимся в Оке Судии. Повсюду, куда ни глянь, мучения и терзания, разлетающиеся как камни, выброшенные из Пекла. Неужели весь мир обречен стать Преисподней?

Она пытается сморгнуть Око со своих глаз — безрезультатно, и обнаруживает, что лезет в кисет, так давно в последний раз что-то абстрактное могло пронзить умиротворяющую пелену кирри.

Волшебник прав. Весь мир… Весь мир уже болтается на виселице…

Еще один взмах и переломится его шея.

— Чт-что? — мямлит перед ней проклятая душа. — Что ты говоришь?

Тут Око закрывается, и суждение о вещах убегает за пределы зрения, исчезает в небытии. Реальность Друза Ахкеймиона затмевает ценности, и она видит его — взволнованного, согбенного годами, разбитого жизнью, отданной чародейскому бунту. Он держит её за плечи, прижимает к себе, невзирая на близость её хоры к собственной груди. Слезы текут по его морщинистым щекам.

— Око… — она задыхается.

— Да? Да?

И тут она видит за его потертым плечом.

Тень, пробирающуюся между наваленных камней. Бледную. Маленькую.

Шранк?

Она шикает в тревоге. Старый волшебник встревожено озирается из-под кустистых бровей.

— Там … — шепчет она, указывая на щель между забитыми костями саркофагами.

Волшебник вглядывается в грозящий опасностью мрак. Ловким движением пальцев посылает суриллическую точку поглубже в недра подземного покоя. От пляски теней у неё кружится голова.

Оба они видят эту фигуру, сердца их покоряются одному и тому же ужасу. Они видят: блеснули глаза, на лице отразилось легкое удивление.

Это не шранк.

Мальчик… мальчик, голова которого обрита наголо, делая его похожим на Ниль'гиккаса.

— Хиера? — Спрашивает он, абсолютно не смущаясь неожиданной встречей. — Слаус та хейра'ас?

Слова терзают слух старого колдуна, насколько давно приходилось ему слышать этот язык вне собственных Снов.

— Где? — Спросил мальчик. — Где твой фонарь?

Ахкеймион даже узнал эту особую интонацию — пришедшую из прошлого, отделенного от настоящего двадцатью годами, а не двумя тысячами лет. Ребенок говорил по-куниюрски… Но не в древней манере, а так как говорил когда-то Анасуримбор Келлхус.

Этот ребенок — дунианин.

Ахкеймион сглотнул. — И-иди сюда — позвал он, пытаясь преодолеть разящий ужас и смятение, сжавшие его горло. — Мы тебе ничем не угрожаем.

Ребенок распрямился, оставив бесполезную позу, вышел из-за саркофага, прикрывавшего его от глаз незваных гостей. На нем была шерстяная мужская рубаха, серая ткань препоясана и подогнана по фигуре. Стройный паренек, судя по всему высокий не по годам. Он с интересом воззрился на суриллическую точку над головой, протянул вверх ладони, словно проверяя, не станет ли свет осыпаться капельками. На правой руке его не хватало трех пальцев, превращая большой и указательный в крабью клешню.

Он повернулся, оценивая пришельцев.

— Вы говорите на нашем языке, — кротко сказал ребенок.

Ахкеймион смотрел на него, не моргая.

— Нет, дитя. Это ты говоришь на моём языке.

Сесть. Вот что нужно старикам, когда мир докучает им. Оставить в сторонке всякую суету, воспринимать его по частям и частицам, а не стараться ухватить целиком. Сесть. И отдышаться, пока думаешь.

Мимара нашла для него жуткий ответ. За несколько сердцебиений она подтвердила страхи всей его жизни. Однако в качестве ответа он мог предложить лишь бездумное непонимание. Запинающуюся нерешительность, подчиняющуюся ужасу и смятению.

Этот мальчик воплощал в себе другой род подтверждения — и загадки.

Итак, пока Мимара оставалась прикованной к тому месту, на котором стояла, Ахкеймион сел на каменный блок, так что лицо его оказалось на ладонь ниже лица стоящего ребенка.

— Ты — дунианин?

Мальчик испытующе посмотрел на старика.

— Да.

— И сколько же вас здесь?

— Только я и ещё один. Выживший.

— И где же он сейчас находится?

— Где-нибудь в нижних чертогах.

Пол под сапогами старого волшебника уже дрожал и звенел.

— Расскажи мне о том… что здесь произошло? — Спросил Ахкеймион, хотя он и знал, что и как тут случилось, хотя и мог восстановить в уме всю последовательность событий. Однако в данный момент он, как ничто другое, ощущал собственную старость, он был в ужасе, a расспросы возвращали отвагу — или, хотя бы, её подобие.

— Пришли Визжащие, — ответил мальчик, кротко и невозмутимо. — Я был тогда слишком мал, чтобы помнить… многое…

— Тогда откуда ты знаешь?

— Выживший рассказал мне.

Старый ведун прикусил губу. — И что же он тебе рассказал.

В глазах смелых детей всегда теплится задорный огонек, признак самоуверенности, ибо у них нет слабостей, присущих более озабоченным взрослым. Мальчик с ладонью-клешней, однако, был чужд всякой выспренности.

— Они шли и шли, пока не заполнили собой всю долину. Визжащие полезли на наши стены, и началось великое побоище. Груды трупов поднимались до парапетов. Мы отбросили их!