Наступил первый месяц осени 1920 года. Максаржав послал в свой хошун Того, чтобы он помог Цэвэгмид ц детям; при нем остался Сурэн, который сражался вместе с ним еще под Кобдо. Они поставили маленькую юрту на берегу Дунд-гола и стали ждать новых известий.
Был тихий осенний день. Максаржав поил в реке коня. Хотя дождей давно не было, трава все еще зеленела и пестрели яркие цветы. В кустах щебетали птицы, перескакивая с ветки на ветку. Максаржав с грустью смотрел на них. «Они совсем как мои дети, шумят и скачут, не ведая забот... И все-таки никак не могу взять в толк: почему богдо-хан пошел на такое унижение, согласился кланяться портрету китайца? Может, у него были какие-то тайные планы?»
Вдруг из кустов поднялись китайские солдаты — их было не меньше тридцати, — и тут же откуда-то подъехала машина. Максаржав понял, что китайцы выследили его, и вскочил на коня.
«Скакать к лесу и пытаться спастись? Нет, это недостойно звания батора, я встречу врагов лицом к лицу!» — решил Максаржав.
Молоденький китайский офицер спрыгнул с машины.
— Максаржав-ван, соблаговолите сойти с коня! Вы видите, сопротивление бесполезно. Если попытаетесь бежать, я выстрелю немедленно. Хотя вы знаете, мы люди культурные, образованные и без достаточных оснований такого не допустим.
Он не успел еще закончить фразу, как подбежали солдаты и схватили за повод коня Максаржава. Сурэну не позволили приблизиться к полководцу, солдаты постарались оттеснить его подальше. Двое китайцев хотели было помочь Максаржаву сойти с коня, но он, оттолкнув их, спрыгнул сам.
— Не говори Цэвэгмид, не заставляй ее волноваться, — сказал он, передавая Сурэну повод.
Гамины усадили Максаржава в машину и повезли в Хурэ.
Едва они подъехали к тюрьме, широкие ворота отворились и пропустили машину. Максаржава привели в камеру, где уже было много арестованных, и заперли за ним дверь.
— Хатан-Батора арестовали, — зашептались люди в камере.
— Хатан-Батор, идите садитесь сюда, здесь не так сыро.
— Гамины совсем обезумели — арестовать такого человека!
— Манлай-вана тоже арестовали. Его пытали, говорят.
— Не слышали, как он себя чувствует? — спросил Максаржав.
— Кто знает...
— Нас здесь жестоко избивают. Некоторые не выдерживают истязаний. А китайцы на место погибших тут же приводят новых арестованных.
— Так нас всех постепенно поубивают...
— Всех не перебьешь! Будьте мужественны! Монголия — это не только мы с вами, — сказал Максаржав.
Назавтра его вызвали на допрос. Началось следствие. Сюй получил приказ из Пекина: попытаться привлечь Максаржава и Дамдинсурэна на свою сторону — и потому для ведения следствия по делу Максаржава прислал чиновников из управления.
В маленькой комнате — всего четыре шага в длину и четыре в ширину — стояли низкие стулья с шелковой обивкой и мраморный стол на ножках из сандалового дерева. На столе были выставлены закуски, черный цветочный чай, лежали дорогие папиросы.
Следователь сидел, удобно облокотившись на стол, он жестом пригласил Максаржава сесть.
— То, что вы пожаловали сюда, одновременно и радостно, и печально. Безусловно, мне приятно видеть вас здесь: это говорит о том, что крепнет мощь нашего государства. Печальным же мне кажется то обстоятельство, что великий полководец, который водил в бой тысячную армию и сам всегда был впереди под развернутым знаменем, сидит теперь здесь и дает показания мне, низкорожденному. Но мне кажется, мы должны найти общий язык. Старшие и младшие братья могут ссориться и мириться, но все равно это одна семья. У нас, в Пекине, вас уважают как прославленного героя. Забудем все, что было прежде, давайте жить в мире. Не хотите ли выпить чаю? Завтра я велю приготовить для вас чай с молоком. Вы знаете, Максаржав-ван, — продолжал чиновник, слащаво улыбаясь, — я человек из министерства Сийлэнбу. Наш министр просил передать вам привет.
«Так вот оно что!» — подумал Максаржав и сказал:
— Я тоже считаю, что Монголия и Китай могут жить как братья и добрые соседи. Но наша сегодняшняя встреча что-то не похожа на дружескую: я — пленник, вы — поработитель. Пусть в ваших руках сейчас нет оружия, но я-то все равно арестованный. Мы можем говорить о мире и дружбе с вами только в том случае, если вы прекратите вмешиваться в дела нашего государства.
Следователь в упор посмотрел на Максаржава, поняв, что вся его дипломатия оказалась бесполезной, и резко отвернулся. «Неужели они рассчитывали привлечь меня на свою сторону?» — изумился Максаржав.
— Вас, вероятно, потому и назначили вести мое дело, что вы очень умный, образованный человек, — сказал он, насмешливо улыбнувшись.
Следователь, видя, что больше ничего не добьется от арестованного, приказал его увести. Однако на следующий день Максаржава снова вызвали на допрос.
Теперь все было совсем иначе: комната холодная и грязная, никакого чая, никаких папирос. Следователь был в ватной куртке, а Максаржав — в одной топкой рубашке.