Того спрыгнул с коня, приблизился к старику.
— Что нового тут у вас, папаша?
— Если я начну рассказывать тебе все новости, то Хатан-Батор, пожалуй, устанет ждать и рассердится. — И старик бросил на Максаржава плутоватый взгляд. Но тут же с виноватым видом добавил: — Прости уж, сыпок, выжившего из ума старика!
— Тетушка Цэцэгханда здорова? — спросила Цэвэгмид.
— Здорова. Она еще крепче меня.
— А сколько же вам лет, папаша? — поинтересовался Максаржав.
— Мне семьдесят три, а старухе моей в этом году восемьдесят пять стукнуло.
— Так надо бы отпраздновать восьмидесятипятилетие[Восьмидесятипятилетний юбилей, по обычаю, торжественно отмечается в Монголии.], — сказала Цэвэгмид.
— Какое там — отпраздновать! Мы и чай-то пьем незабеленный. Я вот пасу бычков, может, хоть старухе на гутулы заработаю... Того, а ты бы отпросился у господина да заехал как-нибудь в нашу берлогу.
— А что, — вставил Максаржав, — загляни-ка ты и в самом деле к старику. Потом нас догонишь.
Старик, кряхтя, взобрался на быка и, нахлестывая его, отправился к своей юрте. К тому времени, когда подъехал Того, в очаге уже пылал огонь, а Балчин со своей старухой встречали его у входа в юрту.
Хозяйка, Цэцэгханда, в молодости была одной из местных красавиц и славилась своим умением петь старинные песни. Балчин тоже слыл когда-то искусным хурчи[Хурчи — народный певец, мастер игры на национальном инструменте — моринхуре.], его часто приглашали в богатые аилы на свадьбы и торжества, где он доставлял наслаждение гостям своей искусной игрой. С тех пор как они поженились, деревья успели пятьдесят раз сбросить листву и пятьдесят раз снова расцвести. Оба они стали дряхлыми стариками, и не было никого, кто согревал бы и радовал их на склоне лет.
Га-гун прежде часто приглашал их, чтобы послушать пение красавицы Цэцэгханды. Теперь у стариков денег не было по только на то, чтобы купить хадаки, но не хватало даже на еду. Чем они жили, одному богу известно.
— Что ж вы не попросите у нойона корову с теленком? Вот и было бы чем чай забелить, — заметил Того.
— Да разве он даст, сынок! Вот когда ты разбогатеешь и станет у тебя много скота, мы и попросим коровенку. Ты-то, я думаю, не откажешь?
— Да уж наверное, нет, — улыбнулась тетушка Цэцгэ.
А Того подумал: «Вряд ли они доживут до того времени, когда у меня будет много скота».
— А где же ваш моринхур? — спросил он у хозяина.
— Да пьяный Довдон разбил его вдребезги. А жаль... Этот моринхур служил мне долгие годы. Не осталось у нас ни детей, ни моринхура, одни вот теперь со старухой кукуем... Того, сыпок, ты вот скажи мне, правда ли, что в Срединном государстве [Имеется в виду Китай.] и в России большие бунты были? Ведь когда случается бунт, то всегда одна сторона стоит за правое дело, а другая — за худое. А в чем оно, правое-то дело, вот что хотелось бы мне знать...
— Тебе-то это на что? — вмешалась старуха. — Нечего болтать, не твоего ума это дело!
— Не мешай, старая! — огрызнулся Балчин.
Того ответил на вопрос старика уклончиво:
— Да, слышал я, происходит там что-то, люди всякое говорят...
— Говорят! — саркастически усмехнулся старик. — Слушай, что я говорю тебе: там бунт. Я, пожалуй, поумнее тебя буду, хоть и зовут меня люди полоумным. — И он перевел разговор на другое: — А Максаржав-то наш, смотри, батором и гуном стал, большой человек! Слыхал я, что наш хошун делят на два, так все аилы в округе хотят податься в хошун Максаржава.
— Откуда у тебя такие сведения? — спросил Того.
— Да уж сказывали добрые люди. У нас, в Халцгае, об этом все говорят, даже пичужки о том же чирикают. Ты вот скажи-ка своему нойону, что, если б к нам пришли хорошие врачи-целители, хоть русские, хоть китайцы, вот была бы польза для людей. А то наши ламы читают, читают свои мудреные книги, а толку от этого никакого. Дети у нас не выживают... Мало аилов, где вообще есть дети. Кто же после нас будет скот пасти?
— Ну, это вы напрасно! Монголам вымирание не грозит.
— Э нет, здесь ты неправ, — возразил старый Балчин. — Подумай-ка об этом лучше да с умным человеком посоветуйся.
Того видел, как тяжело живется бедным старикам, и от этого в душе его еще сильнее закипала ненависть к Га-гуну.
Га-нойон по сравнению с тем, как он выглядел два года назад, казался даже помолодевшим, он стал как будто бодрее, энергичнее. Он гордился тем, что Монголия наконец снова обрела государственность. Да и успехи и слава Максаржава, которого он считал своим учеником, искренне радовали старого нойона. Максаржав же охал к нойону со смешанным чувством: хотелось вновь увидеть места, где прошло детство, и вместе с тем он чувствовал, что во многом не сойдется во взглядах со своим наставником. И это не могло не тревожить его.
Чувства, которые связывают наставника и ученика, сходны о теми, что бывают между матерью и сыном. Не выполнить наказ учителя — это все равно что не оказать уважения родной матери. Почтение к учителю — то же самое, что и почитание матери.