— Где бы я ни был, я всегда вместе с вами. А сидеть и сложа руки ждать, когда придет Сухэ-Батор, я не могу. Пусть успех сопутствует ему во всех делах. Я тут отложил несколько ланов серебра и хочу передать их в партийную казну, — сказал Хатан-Батор.
Жав взял деньги.
— Да, по я не сказал вам самого главного — я хотел дать вам почитать газету. Только будьте осторожны!
— Да, конечно.
— Имейте в виду, если ее найдут у вас, это может кончиться плохо. Вас и без того подозревают в связи со сторонниками Народной партии.
— Я постараюсь прочесть ее поскорей. — Максаржав развернул газету и тут же начал читать.
В юрте Максаржава не было ничего лишнего, он жил почти по-походному. К нему часто заходили товарищи, приносили ему еду. Далха ни на минуту не спускал с него глаз — ему было поручено охранять полководца.
Ходили слухи, будто Сухэ-Батор, Чойбалсан и еще кое-кто из их сторонников вступили в красную партию русских, изменили буддийской вере, но Максаржав, не отрицая этих фактов, заявил, что не может во всеуслышанье объявить их отступниками.
В маленькой юрте с красной полосой у Максаржава было тихо, только слышно было, как трещат лиственничные поленья в очаге.
— Говорят, мой старший сын тоже примкнул к нашему делу. Если так, я очень рад. По дороге непременно заеду к своим, повидаюсь с ними. Меня радует тот факт, что вы доверяете мне, и я желаю вам всяческих успехов. Так и передайте товарищам.
Он встал, чтобы проводить Жава, но тот остановил его:
— Сидите, сидите, не стоит беспокоиться. Желаю вам счастья!
Неподалеку от монастыря Дайчин-вана остановился один из отрядов барона Унгерна. Разбили палатки, выставили со всех сторон караулы, установили пушки, повернув их в сторону монастыря и нацелив прямо на кумирню. Издали было видно, как по узким уличкам монастыря снуют пешие и конные. Гамины, когда подошли к монастырю, собирались выгнать и расстрелять всех его лам, но командир белогвардейцев, как говорили, почитал буддийскую веру.
Монгольских цириков белогвардейцы заперли в монастыре и с четырех сторон выставили караулы. Они заставили нх снять свою одежду, выдали русское обмундирование, разорвали и выбросили монгольское знамя и каждый день проводили с цирика-ми строевые занятия. Триста цириков спали на голой земле, без одеял и подстилок, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. В палатках разрешалось спать только больным и командирам.
Однажды ламы приготовили кое-какую еду и хотели покормить цириков, но белые велели все выбросить, утащили котлы за ограду и велели цирикам наносить в них воды. Потом из ближайших аилов пригнали женщин и девушек и приказали нм стирать и чинить солдатское обмундирование. В котлах, к которым не должна была прикасаться рука женщины, потому что в них готовили обычно монастырскую пищу, белогвардейцы заставили стирать белье. Плач и проклятия иноземцам не смолкали в монастыре день и ночь. Женщин, которые не хотели идти служить белогвардейцам, избили и привели силой, разорив их юрты, и некому было защитить их, так как всех мужчин окрестных аилов белые мобилизовали. Многие ламы, видя, как бесчинствуют иноземцы, разбежались. Чем больше зверствовали солдаты Унгерна, тем сильнее становился гнев народа. Они мучили и истязали беззащитных женщин и стариков, попирали веру людей, которые принесли обет богам, — в общем, ничем не отличались от гаминов, во всяком случае, в жестокости не уступали им.
Когда в лагерь, расположившийся возле монастыря, приехал Хатан-Батор, собралась большая толпа, люди жаловались и возмущались бесчинствами белогвардейцев. Кормящих матерей оторвали от детей и пригнали в монастырь чинить и стирать одежду солдат. Хатан-Батор показал офицеру, командовавшему отрядом белогвардейцев, удостоверение с подписью барона Унгерна и велел немедленно возвратить все имущество, отобранное у монголов. Офицер насмешливо улыбнулся.
— Да вы понимаете, что вы делаете, господин командующий? Ваше дело — воевать, и только.
— Сначала узнай эту землю, на которой стоишь, а потом уж командуй! Если я имею право воевать, то имею и право отдавать распоряжения. — Максаржав резко повернулся и направился к ограде, за которой расположились монгольские цирики.
Но тут в лагере поднялся какой-то шум: оказалось, это прибыл сам барон Упгерп. Максаржав стоял молча, не отвечая на приветствие барона. Несколько сотен монгольских цириков тоже молчали.
— Я забираю моих воинов и еду в Улясутай, — сказал Максаржав.
— Что'? Что вы сказали? Уж не думаете ли вы, что, как и прежде, командуете всей армией? Вы, наверное, забыли...
— Ничего я не забыл и никогда не забуду!
В это время прибыла группа белогвардейцев, они выстроились позади Унгерна.
— Вы знакомы с Сухэ-Батором? — в упор спросил Унгерн.
— Да, знаком, — спокойно ответил Максаржав, — это мой давний друг.
Унгерн изменился в лице, усы задергались, рука потянулась к кобуре. Но Хатан-Батор, словно ничего этого не замечая, продолжал:
— Я считаю Сухэ-Батора одним из самых умных и смелых людей, которые служат монгольскому народу и государству!
