Днем все, как везде, где сталкиваются две стихии, мечущие огонь и смерть. Грохочут пушки, рвутся снаряды, порой оживленно трещит ружейная перестрелка, и вдруг сухо и деловито вспыхнет пулемет. Окопы сошлись близко – ближе нельзя, и широкое проволочное заграждение разделяет их. Вылазки с одной стороны и атаки с другой встречаются в сети колючих, наносящих ужасающие рваные раны, проволок.
Германская проволока особенная; перерезанная, она взвивается живой спиралью и охватывает, сшибая с ног, человека ранящими кольцами. И тщетно будет биться в этой спирали человек, пытаясь разорвать витую проволоку; с каждым его усилием кольца меняют положение, охватывают плотнее, двигаются и рвут тело своими острыми зубцами.
Днем люди сидят в окопах, стреляют, переползают земляными норами с места на место, когда противник очень уж точно пристреляется и начинает засыпать шрапнелью. Раненые перевязывают «домашними средствами» свои раны индивидуальным бинтом и ждут ночи. Ибо вылезти из окопов днем – это верная смерть. Днем нет возможности подвезти провианта, передать патроны, переслать приказание или донесение. Отчаянные смельчаки, те самые, что промеряли своими сапогами всю Восточную Пруссии и теперь уже считают дело войны не отвлеченным, кем-то и зачем-то вызванным, а своим личным, непосредственно касающимся их самих, – эти смельчаки по двое – по трое делали попытки пробраться ползком до своих. И результат был всегда плачевный. Немцы буквально засыпали снарядами открытое пространство, тратя на отдельные, приникшие к земле, две – три фигурки, бесконечное количество их.
Солдаты – и не только солдаты, но и офицеры – не раз выражали изумление этой безумной трате снарядов. Это происходит не только здесь, в Восточной Пруссии, с ее прекрасно оборудованными путями, доставляющими припасы, но и в глубине Польши, где-нибудь под Сохачевом или Ловичем. Трудно поверить, чтобы по непролазным польским дорогам теперь, мокрой, дождливой зимою, когда на сорокасильном «Бенце» идешь пятнадцать верст в час с ежеминутным риском сломать машину и засесть окончательно и бесповоротно Бог знает на сколько часов, – трудно поверить, чтобы при таких условиях организация подвоза выполняла бы так блестяще свою задачу. И еще труднее поверить тому, чтобы германская армия возила за собой такие колоссальные обозы. Уже после поездки в Восточную Пруссию я вернулся на двое суток в район, образуемый треугольником Сохачев – Скерневицы – Лович посмотреть, что делается здесь. Маленький глупый случай опять подтвердил высказываемое уже неоднократно мнение о том, что немцы совершенно не считают снарядов. Шофер ошибся дорогой – и вместо шоссе на Тересин, печальной памяти Тересин, где в парке был убит владелец имения князь Друцкий-Любецкий, попал на шоссе к Сохачеву, одним концом упирающееся в район обстрела немецкой артиллерии. Слева все время мерцали зарницы наших батарей, и гул орудий перекатывался под черным небом из края в край. Мы поняли ошибку только тогда, когда выстрелы наших орудий стали уж очень слышны, и промежутки между вспышкой, мелькающей на черном горизонте, и треском выстрела сократились до одной секунды. В какой-то брошенной, погруженной во тьму деревне остановились и стали поворачиваться на нешироком шоссе обратно. На беду – а может быть, на счастье? – фонари вдруг погасли. Кое-как вывернулись, попробовали зажечь фонари, но воды не было – пошли назад в полной тьме. И не успели пройти пятнадцати минут, как в ту самую безлюдную деревушку ударил первый снаряд – шрапнель, потом второй – «чемодан», потом немцы стали бить регулярно и обстоятельно, пока жалкая деревушка о трех дворах не загорелась… Выпустили они не меньше сотни снарядов по призрачно мелькнувшей цели – двум ацетиленовым фонарям, осторожно пробиравшимся по невозможно грязной и невозможно разбитой дороге. Уже мы были в Гузове, верст за восемь от злополучной деревушки, уже успели напиться чаю на санитарном пункте Всероссийского Земского союза, а на горизонте все еще дрожало молочно-розовое зарево пожара, и снаряды продолжали крошить ни в чем не повинные избы.
То же самое происходит под Л. Едва только успеет какая-нибудь отчаянная солдатская голова отползти десять – двадцать сажень от окопа, как представление начинается. Отчаянная голова лежит, прижавшись вплотную к земле, а кругом с визгом рвется шрапнель, роют ямы бризантные «чемоданы», земля столбом летит вверх.
Отчаянная голова раком, ногами вперед, уползает обратно в уютную канаву окопа и рапортует ближайшему начальству:
– Так что, вашбродь, никак невозможно! Я что? Я, можно сказать, совсем один головой, никем никого со мной, а он «чемоданами»… Разве в ем ум есть? Просто даже без понятия совсем – жарит, ровно семечки лущит! Я покуда к земле притулившись лежал, пятьдесят три разрыва насчитал, после как назад подался – бросил, все одно не счесть всех!..
Товарищи по взводу посмеиваются, шутят над отчаянной головой.
