Смерть была вплотную около них, – они сходились с ней грудь с грудью; они уже заглянули за ту страшную, таинственную грань, которую каждый из нас в свой час переступит. И, вернувшись оттуда, они изумленно, с печальной усмешкой, смотрят на наши маленькие, будничные дела и внезапно умолкают среди разговора, прислушиваясь к иным, чуждым нам голосам… Их жизнь, по крайней мере, сейчас, теперь, вне боя – уже не жизнь. Это так, что-то ужасно не важное, не мелкое, а почти ненужное, такое, что никак не может пробить тонкую пленку, окутывающую душу.
Смерть не прощает ушедших от нее жертв. Проходя возле, она взглядывает на человека, и он навсегда запоминает этот взгляд. И когда потом говорит о нем – слова его бледны, бессильны, и сам он чувствует это бессилие. Огромное, невообразимое в обычных условиях напряжение боя слишком высоко, чтобы можно было передать его во всей непосредственности ощущения. О высоте этого напряжения можно судить только по отдельным мелькающим черточкам, случайно вспыхивающим в ряду обычных слов.
– Вы понимаете, – чуть-чуть таинственно, словно передавая по секрету, говорил мне молодой черноволосый человек с матовыми, задернутыми знакомой пленкой глазами, – когда мы ворвались, я упал… Не рассчитал разбегу и прямо туда. И потом ночь… И вот на меня прямо – сам бледный совершенно, губа трясется, а в глазах ужас… Ну, я его тут и кончил!..
Я опустил глаза и смущенно откашлялся. Было неловко и еще более неловко от того, что я чувствовал себя соучастником какого-то мальчишества.
– Послушайте, поручик, – заговорил я, не смея взглянуть на него, – как же так: бледный, как смерть… губа трясется… Ведь вы же только что сказали: ночь, зги не видно – и вдруг: в глазах ужас… Как же вы рассмотрели?
Я искоса взглянул на собеседника и поймал на себе странный, углубленный взгляд. Ясно было только одно: то, что он совершенно не обратил внимания на высказанное недоверие, и что подозрение в некотором преувеличении мелькнуло мимо, затронув нечто большее, чем чувство обиды. Он смотрел на меня, но я чувствовал, что он не видит меня, что взгляд его проходит сквозь меня, в то время как сам он пытается понять: как же так – ночь, а ясно помню, что видел и бледное лицо, и трясущуюся губу, и большую веснушку у левого глаза?
– Да-а, странно, – не мне, а себе, своим мыслям ответил он, – действительно была ночь… Еще помню, что ждали сумерек, потом ночи и, когда уже совсем стемнело, решили выбить их… Но лицо видел… ясно, совершенно отчетливо видел, это так помню… Помню, что кричал что-то, потом в горле саднело, и лицо… бледное и глаза выпучены!..
Я посмотрел на него внимательно. Он не мог лгать, он сам впервые столкнулся с этой странностью и искал разгадки ее. И я вообразил себе этого человека с сухим, нервным лицом, раскрытым черной ямой ртом, из которого рвется дикий, наводящий ужас, крик, и тоже с вытаращенными, безумно расширившимися, заполнившими весь глаз зрачками, и грохот кругом, и постепенно нараставшее нервное напряжение, и жуткую остроту минуты. И я почувствовал всем своим существом: он мог видеть этими глазами глубокой ночью; больше того, – он, несомненно, видел, видел ярко, отчетливо, как днем, и только теперь понял я странность, которую встречал раньше: два человека, участвовавшие в одном и том же деле под Л., заспорили при мне о времени конца боя.
Они были разделены какими-нибудь двумя – тремя верстами, но один был вольноопределяющимся нижним чином, а другой – полковником, делавшим вторую кампанию, дважды раненым, носившим на груди крест с мечами и надписью: «Порт-Артур».
Опираясь на события, место передвижения, собственные имена и подробности боя, полковник по часам доказал, что дело было ночью. А вольноопределяющийся, серьезный, выдержанный человек с университетским крестиком в белом ромбе и рукой на перевязи, так же, как и мой собеседник-поручик, задумался, уже не слушая полковника:
– Гм!.. как странно… Мне казалось, что было светло… Действительно, я теперь припоминаю, когда наша часть вступила в Л., мы долго не могли найти свечей… А между тем я видел, совершенно ясно видел!..
Людям, не принимающим или не принимавшим активного участия в бою, трудно представить себе всю высоту подъема, охватывающего участника в момент боя. Этот подъем спасает от многого. Обостренный глаз видит тысячи вещей, но напряженное внимание устремлено исключительно в одну сторону, и отдельные, подчас ужасающие, штрихи страшной картины войны проходят сквозь мозг, не задерживаясь возмущенным чувством. И только долгое время спустя эти штрихи встают в памяти, и человек изумленно оглядывается и подчас спрашивает себя:
– Как же я мог так?..
