Грохот артиллерийской батареи, когда она прикрывает наступающую пехоту, производит на свежего человека подавляющее впечатление. Когда я пишу эти строки, у меня в ушах стоит еще отзвук канонады под К. Я пробыл на правом фланге нашего расположения около трех часов, и вот уже прошло два дня, а этот грохот назойливо преследует меня, и, стоит только закрыть глаза, чтоб отчетливо, ясно и близко услышать тяжелые удары орудийных выстрелов. Но там же, в самом сражении, я видел, как говорят, своими собственными глазами, как орудийная прислуга перекидывалась между собой приказаниями, замечаниями, порою даже шутками, что можно было понять по быстрой, мелькающей улыбке на лице.
Чтобы объяснить мне операцию под К., куда немцы неожиданно и безумно дерзко двинулись, чуть ли не с тремя только полками, сопровождавший меня офицер, перевесившись с седла к моему уху, кричал во весь голос. Я видел открывающийся в усиленном крике рот, видел напряженные, слезящиеся от ветра глаза, шевелящиеся губы, но решительно ничего не слышал. Буханье орудий поглощало собой все, и вместе с тем я через минуту видел, как тот же офицер, обратившись к пробегавшему солдату, сказал что-то – и тот понял и ответил, и офицер тоже понял… Мне показалось, что нервное напряжение всех участников настолько велико, что создало странную и чуткую детонацию, когда пониманию не нужно даже слов, движений, жестов, а достаточно одного взгляда, мелькнувшего выражения глаз…
Всецело занятые одной, не вполне ясной, но настойчивой идеей, люди не чувствуют боли. Все опросы раненых, все личные наблюдения дают один и тот же результат. Показания сводятся всегда, или почти всегда, к одному:
– Как палкой ударило – крепко так ударило, одначе я все бегу (или лежу – или стреляю)… Опосля только замечаю, что такое нога вихляется? Глядь, а там кровищи этой самой – стра-а-асть!..
Полковник С., недавно вернувшийся в строй, показывал мне свою руку, на которой средний, самый длинный палец стал короче всех. В известном деле, выдающимся участником которого был генерал С – в, полковник командовал отдельной частью. Взмахнув рукой, он показал направление, – и в момент взмаха пуля перебила ему средний палец.
Он встряхнул руку, как при внезапном нечаянном ушибе, и продолжал говорить:
– Что же, больно было? – спросил я.
– Нет, не больно… Чувство сильного толчка: я как бы схватил пулю… Крови много вышло – в пальце много сосудов, но с час больно не было… Потом – очень!
Потом – началось отступление. Нет ничего более подавляющего морально, угрюмого и мрачного, чем вынужденное отступление. Реакция после подъема особенно ощутительна в таком случае, и в этот момент люди раздражительны, усталость с особенной силой налегает на тело, всякая боль чувствуется острее и ярче.
И вообще реакция после боя огромна.
В том же деле под К. мне пришлось заночевать в окопе. Окопы – глубокие, правильно вырезанные в земле канавы, местами выступающие правильным квадратом такой же канавы вперед, наполненные сплошь солдатами, – молчали. Присев на корточки, прислонив винтовку к плечу, солдаты сидели неподвижными кучами и, должно быть, дремали. Редко и лениво перебрасывались отдельными словами, и чувствовалось, как трудно превозмочь апатию; чтобы сказать слово, и еще труднее сделать усилие, чтобы подумать что-либо… Глухая осенняя ночь стояла над широким, низким полем, и красным мерцающим глазом виднелось направо дальнее зарево. Это догорала зажженная снарядами деревня. И глубокое, равнодушное молчание распласталось кругом в необозримом черном поле.
Присев внизу, в какой-то ямке, где под ногами хрустели кардонки от обойм, я пытался задремать – и не мог. Офицер, сопровождавший меня, должен был вернуться только под утро. Впереди была долгая, бесконечная ночь. Мелкий, похожий на водяную пыль, дождик моросил с черного неба. Не хотелось шевелиться, поправить намокшую шапку. И чувствовалось, что все испытывают то же. Огромная, подавляющая усталость опустилась на плечи и придавила к мокрой, холодной земле. А между тем, я не принимал никакого участия в деле и только смотрел, тогда как чуть намечавшиеся вправо и влево от меня черные кучи сегодня совершили двадцативерстный переход, раз пять двигались направо и налево, раз шесть перебегали, перехватив винтовку за ствол и нагибаясь вперед, с места на место и с лихорадочной торопливостью вгрызались коротенькими лопатами, этим изумительным «шанцевым инструментом», в землю…
Я закрывал глаза, и в ушах тотчас же настойчиво и глухо, сливаясь и разделяясь, гудели орудийные выстрелы. Оглядывался и, едва различая во мраке, видел черные кучи скорчившихся людей.
И видно было, что напряжение, державшее их на острой, как лезвию ножа, грани, огромное нервное напряжение упало, расплылось в черном молчаливом мраке, быть может для того, чтобы завтра подняться еще одной ступенью выше…
