Новый 1918 год фон Бойна встретил спокойно и, по его мнению, в безопасности, но он ошибался. В новогоднюю ночь собственные ордена решили его убить. Как маленьким кусочкам сапфира, топаза и позолоченного никеля пришла эта идея, сказать трудно. Легче сказать, каким образом они собирались осуществить задуманное. Они надеялись, что фельдмаршал получит приглашение на какое-нибудь торжество, что его пригласит начальник штаба или очень симпатичный ему молодой офицер, и тогда фельдмаршал наденет парадную форму. На нее, ожидали они, он наденет ордена, которые уже давно не носит, а они исколют его своими иглами и острыми краями крестов, как стрелами, и отомстят за непростительное пренебрежение… Бойна получил целую кучу орденов, и многие — что и в самом деле непростительно — никогда не демонстрировал публично. Таким образом, было необходимо, чтобы состоялось празднование Нового года, чтобы он получил приглашение на бал в Триесте и сказал себе: «Теперь надо одеться». Но разве в прошедшем военном году он, когда при полном параде прибыл на площадь Биржи и почувствовал, как его колют собственные ордена, не зарекся больше никогда не надевать парадную форму? Да, и это делало задачу еще более трудной. Самостоятельно ордена не могли прикрепить себя к форме, однако в окружении Бойны и среди его подчиненных было много тех, кто хотел помочь людям, «обойденным признанием их заслуг», и они с самого Рождества уговаривали командующего, чтобы на новогодний офицерский бал для старших чинов он пришел в парадной форме и при всех наградах. На это ордена и рассчитывали. Заводилами среди разочарованных знаков отличия были: рыцарский крест ордена Марии Терезии, австро-венгерская «Серебряная лента с мечами», Золотая медаль Османской империи, «Крест за военные заслуги» Мекленбург-Шверина, «Большая звезда» Общества Красного Креста и прусский орден «За заслуги». Вначале все шло в пользу орденов. Приглашение прибыло. Фон Бойна все-таки вытащил два комплекта формы, две каски из черного бакелита с перьями и две пары сапог, сияющих, как черные цыганские глаза. Он принялся одеваться, но потом внезапно остановился. На праздник он отправился в обычной форме: без эполет, без каски и без единого ордена. Он был звездой вечера за столом фон Бюлова, а наградам, оставшимся скучать в темноте, пришлось дожидаться нового удобного случая.
Красный Барон праздновал свой последний Новый год в летной столовой. Поцелуи его возлюбленной были пьянящими, как смерть. Ее губы прижимались к его губам так, что ему казалось, они никогда не расстанутся. У губ девушки был вкус переспелой черешни, и, хотя это не обещало ничего хорошего, они соблазняли его продолжать любить их и дальше.
Портниха Живка встретила Новый 1918 год с сыном на руках. Она начала учить его первым словам, но Евгений вместо того, чтобы сказать «мама» или «тетя» (об отце он не слышал ни слова), прежде всего пролепетал что-то вроде «ка-ка-рман…».
Сергей Честухин Новый год по юлианскому календарю встретил у себя дома. В каком-то журнале он прочитал, что в Советской России обувь будут менять каждый месяц, и под Новый год разбудил Марусю со словами: «Маруся, Маруся, счастливого тебе нового 1918 года. А в следующем, 1919 году у нас будет по десять пар туфель». Маруся спросила, значит ли это, что в новой России у всех будет по двадцать ног, но Сергей только засмеялся и больше не мешал дочке спать.
Великий князь встретил Новый год в Севастополе. Он не радовался ему, и на его затвердевшем лице не появилось даже тени улыбки. Словно и Новый год явился к нему на аудиенцию. Что он сделал в предыдущем году? Не переселился в Ялту, не занял ни одной фантомной должности и отказался от всех почестей, словно пытаясь разорвать паутину или разогнать призраков. Он видел, что приближается час отъезда из России, и ему казалось, что на унылой чужбине он будет тосковать о своих редких охотничьих собаках, борзых, которых не сможет взять с собой.
Сухомлинов и Сухомлинова в… — но их в этой хронике упоминать больше не стоит.
