После перелома под Танненбергом, как в шахматной партии, логически последовало поражение русских войск у Мазурских озер, поэтому в санитарный поезд «В. М. Пуришкевич» раненых прибывало больше, чем там могли принять и прооперировать. Случалось, что состав стоял на открытом перегоне под защитой лишь одного сопровождающего бронепоезда с двумя зенитными площадками. А уже во второй половине сентября немцы на востоке Пруссии стали использовать свои пугающе быстрые двухместные самолеты «Aviatik D.I». Один такой налет Лиза хорошо запомнила. В поезде объявили тревогу, и она вместе со способными передвигаться ранеными перебралась под вагоны на рельсы, но посреди налета вдруг услышала, что раненый, находящийся под ближайшим деревом, зовет на помощь. Она не подумала об оставленной в Петрограде Марусе, когда рванулась к этому парню. Ее растрепанные медно-красные волосы испачкались землей, глаза пылали гневом. Она ругалась и грозила кулаками немецким самолетам. «Проклятый шваб, проклятый шваб!» — во весь голос кричала она, пока ползла, чтобы придать себе храбрости. Она оттащила раненого назад руками и зубами. Самолет вел огонь «чемоданами» — пулями крупного калибра, но на сей раз этот «багаж» в них не попал. Ее рот был полон глины, а вся одежда разорвана, когда она наконец добралась до спасительной тени между колесами вагона…
Два дня спустя генерал Самсонов вручил ей Георгиевский крест. Лизочка надела самую чистую форменную одежду, которую нашла: серую юбку, белую блузку и косынку с большим знаком красного креста. Орден был очень к лицу этой красавице с волосами цвета меди, муж вместе с коллегами-врачами улыбался, а раненые подарили ей сувенир для дочки Маруси: железные ложечки, сделанные из еще горячих осколков, и кусочек «чемодана». Вот только одно никуда не годилось. Елизавета Николаевна Честухина не нашла ни одного белого передника, не запачканного кровью…
Но не все сразу увидели кровь в такой непосредственной близости, как Лизочка. В Бельгии в эти октябрьские дни было особенно торжественно. Двадцатого октября праздновали день рождения кайзера. Каждое здание было украшено флагами, по небу, словно большие облака, плыли цеппелины, когда кайзер в сопровождении престолонаследника и старших генералов появился в Антверпене. Молодой принц Фридрих Вильгельм III выглядел как денди. Он прибыл в открытом автомобиле, сидя рядом с водителем в каске слегка набекрень. Казалось, он еще не знает, что такое война, и за ужином был весьма разговорчив.
И Жан Кокто, этот дистрофик, наевшийся охотничьей дроби, чтобы пройти осмотр на призывном пункте, тоже еще не успел узнать, что такое война. Откровенно говоря, он попал именно в такое место, куда и хотел. Вначале его отправили в авиационный полк под командованием Этьена де Бомона под Безье. Война казалась прекрасной. Он находился в окрестностях Безье и был очень доволен, потому что полюбил это местечко и свой военный распорядок. Ему было неважно, что утром его разбудил грохот канонады. В этот понедельник он писал: «Нет пейзажа более величественного, чем голубое небо с разрывами шрапнели около аэроплана». Он записал эту мысль и немного поразмышлял о том, не заменить ли это устаревшее слово «аэроплан» на более современное «самолет» или романтическое «цеппелин». Оставил слово «аэроплан» и решил подстричь ногти. «Если бы у меня была возлюбленная, — подумал он, — можно было бы послать ей трогательное прощальное письмо, а в нем — десять отрезанных ногтей…» Не послать ли их Пикассо? Нет, это было бы слишком театрально и он не понял бы этого как надо. Да и куда посылать? Пикассо больше нет на Монпарнасе. Одни говорили, что он в Испании, другие — что он якобы ищет свои корни на берегу Лигурийского моря, в местечке Сори, откуда, по слухам, была родом его мать. Третьи клялись, что он проводит время в Каннах, на солнечном берегу Средиземного моря, пахнущего розмарином и лавром, но только не войной.
В этот день подстригал ногти и Джока Велькович. Ему еще не сказали, когда его выпишут из больницы, а он уже мечтал присоединиться к вооруженным силам Сербии, ожидавшим нового вражеского наступления, как неизбежного нашествия саранчи. Врачи между тем его не выписали. Температура у него все еще оставалась высокой, а кожа на правой стороне лица была похожа на гнойную слизистую оболочку, покрытую сетью напряженных капилляров. Существование в полевой грязи стало бы губительным для незаживших ран, так что с отправкой на фронт нужно было подождать. Но были и такие, кого фронт не ждал. После мобилизации в Иностранный легион Станислав Виткевич прошел в тылу короткие военные курсы. Научился передвигаться ползком, стрелять и отступать. Он проткнул штыком несколько мешков картошки, смешанной с вишнями. Картофелины имитировали внутренности вражеских солдат, а вишни — их кровь… Достаточно для каждого новоиспеченного солдата… не так ли?
