Великая война полностью

Тот сказал ему: «Эфенди Йилдиз, ты, конечно, слышал о гибели нашей армии на Кавказе?» Это был подходящий момент, чтобы сообщить нечто подобное. В будничных обстоятельствах никто не решился бы громко рассказывать такое на улицах, ведь в кафанах, на площадях и даже в своей махалле каждого турка сопровождала его верная тень. Этот обычно усатый и крепко сбитый, ничем не выделяющийся человек слушал певцов, пил содовую, не заказывая кофе, прогуливался возле лавок или трогал пальцами перезрелые фрукты, а на самом деле следил за каждым и слышал все. И эфенди Йилдиз выслушивал сообщения молча, ни с кем не обмениваясь мыслями, так же как научился читать свой «Танин» между строк. Он очень радовался, узнав о победе под Мияндулом и захвате почти всего Азербайджана, но затем военное счастье от турок отвернулось. Русская армия потеснила турецкую, это было понятно из слов «отступление на надежные позиции», «отход со стратегически бесполезных азербайджанских опорных пунктов». Наступил и самый страшный для кавказской армии день — битва под Карагулом и Остипом.

Никто не погиб; с турецкой стороны почти не было потерь — так говорилось в «Танине», но на улицах люди начали подходить друг к другу и передавать бумажки с именами погибших. Эфенди знал, что у него на Кавказе есть кое-кто свой, однако к нему никто не подходил… Впрочем, он и не пытался что-либо разузнать. Вести на Востоке, как известно, подобны ветреным танцовщицам. Прилетят к каждому, кому предназначена хорошая весть, но еще раньше вихрь принесет плохие новости. Поэтому он и сидел на своей скамеечке, обшитой красным сукном, а навстречу судьбе отправился тогда, когда решил увидеть большой пожар на фабрике красок в Эмирджане.

К нему подошел незнакомец и громко сказал: «Эфенди Йилдиз, ты, конечно, слышал, что на Кавказе в битве под Остипом погиб продавец Шефкет. Русская казачья конница порубила три сотни аскеров. Шефкета убили ударом в спину, разрубили от плеча до паха. Говорят, что отрубленные ноги Шефкета пробежали вперед еще десять метров, пока не упали на колени и не свалились вместе с половиной его тела». Так сказал незнакомец, а потом удалился. Кто это был? Как так получилось, что кто-то во время пожара на фабрике красок сообщил ему сведения словно из бюллетеня военного командования? Вряд ли эфенди Йилдиз размышлял обо всем этом. Такой способ передачи сообщений был типичен для военной Турции, а он и не подумал хорошенько разглядеть лица человека, принесшего дурную весть, — заметил лишь быстрый взгляд, шрам над правой бровью и прядь черных волос. Нет, это был голос эфира, ласковой певицы Аллаха под невесомым покрывалом, сообщающей плохие вести раньше, чем хорошие. Она выбирает первого попавшегося незнакомца и вкладывает в его уста то, что он должен сообщить.

Шефкет — его черноволосый продавец, отгонявший от них по вечерам усталость своими песнями, — теперь мертв. Эфенди не собирался проверять, ему просто не у кого было попросить подтверждения. Весть добралась до него, и он был уверен в ее точности. Он постоял в задумчивости, не заплакал, а просто повернулся и пошел в лавку. Размышляя о том, какими словами передать известие отцу Шефкета, он вдруг подумал, что в эту ночь вестница Аллаха в Стамбуле наверняка уже посетила всех, кому Шефкет был дорог, и оповестила их, так что нет нужды стаптывать подошвы и заменять ее в этом горьком деле. О смерти Шефкета, конечно же, знают и его отец, и рыжеволосый брат во Фракии, некогда до войны ловко обманывавший покупателей; знает и восьмилетний мальчишка, самый младший брат Шефкета, отправленный к Мехмеду вместо двух крепких продавцов. Все знают. Шефкет погиб. И к тому же позорно, как зверь, рассеченный пополам казачьей шашкой на какой-то пустоши…

Город Остип не знал, что в ту ночь умерла часть души старого торговца пряностями. У него оставались еще четыре помощника, сражавшихся на этой Великой войне, и теперь он усердно молился Аллаху о сохранении их жизней, а для милого Шефкета мог просить только об его упокоении в райских садах. Между тем на следующее утро все в жизни торговца осталось прежним: так, как нужно и как должно быть. Будильник зазвонил. Эфенди встал. Сел в трамвай, идущий к Айя-Софии. После молитвы пешком спустился вниз к берегу. Посвистел возле стен дворца, желая увидеть, не высунется ли клюв одного из зеленоватых соловьев падишаха. Потом открыл лавку. Определил цены на этот день, начал выкрикивать их и торговаться с покупателями, будто бы не умерла навсегда часть его души. На миг он сам себе удивился и подумал, что во всем виноват будильник: звонит каждое утро и докладывает о неизбежном приходе нового дня.