Он оглянулся, словно что-то забыл, какую-нибудь мелочь, оставленную в столице, упустил из виду положить в карман табакерку или сигареты. Потом у того, кто без сомнений обвинял армянских солдат в разгроме под Саракамышем, кто не стеснялся игнорировать армянские магазины и мастерские, кто отправлял под домашний арест армянских интеллигентов во всем Стамбуле, кто ссылал соседей, кто не мог вспомнить свое армянское имя, — по лбу прокатилась струйка пота, как будто он немного устал от ходьбы по трупам. Потом у него на губах появилась пена. Он схватился за горло, его глаза стали бешено вращаться, как будто каждый хотел выскочить в свою сторону, — и вдруг рухнул как подкошенный.
Он, обвинявший армянских солдат в поражении под Саракамышем, беззаботно игнорировавший армянские магазины и мастерские, отправлявший под домашний арест интеллигентов во всем Стамбуле, ссылавший своих соседей, окончательно позабывший свое армянское имя, — не выдержал.
Джам Зулад-бек пал как последняя жертва армянской резни.
Для Не-бека Великая война закончилась тогда, когда в последний миг жизни он вспомнил свое армянское имя — Вартекс Норадунян, но признал ли он его и вознесся на небеса как армянин или до самого конца остался турком-османом и упорным стамбульским полицейским, знает только Бог, под именем Аллах или Иегова, это безразлично. А 1916 год остался равнодушным: он не обвинял 1915-й в преступлениях, но и сам не собирался быть иным.
Гийом Аполлинер во французских окопах на Западном фронте узнал, что такое настоящая война. Писем из тыла больше не было. И новых девушек — тоже. И опиумных притонов. И фальшивых китайцев, предлагавших трубки с опиумом. И лобковых волос в форме креста. И капель менструальной крови. Сейчас артиллериста мучает «великая меланхолия». Не только из-за климата. Он уже привык к сумасшедшим дождям. Привык к грязи. Привык к окопным друзьям — крысам. Но терпеть не может палочной дисциплины. Военные советы заседают постоянно. Введены военные трибуналы. Каждый солдат, раненный в руку, рискует попасть под расстрел. Черные следы вокруг раны могут быть от пороха. А это означает самострел.
В начале 1916 года поблизости от Суэна 2-я рота 336-й пехотной дивизии отказалась выполнять приказ атаковать вражеские окопы. Люди обессилены. Атака. Контратака. Атака. Контратака. Новый штурм означает смерть. Немцы совсем недавно заменили колючую проволоку на нейтральной полосе. Идти в атаку в подобных условиях означает самоубийство. Столкнувшись с таким неповиновением, французский генерал, командовавший 336-й пехотной дивизией, собирается открыть артиллерийский огонь по своим окопам. Благодаря вмешательству преданного ему полковника отказывается от этого решения. Приказывает выбрать шестерых капралов и восемнадцать солдат из числа самых молодых, и трибунал немедленно приговаривает их к расстрелу.
Бывает и так, что унтер-офицеры выбирают смертников здесь, рядом с лейтенантом Аполлинером. Иногда просто бросают жребий. Затем расстреливают тех, кому не повезло. Особенно потряс Аполлинера случай с лейтенантом Шапланом, служившим в пулеметной команде 98-го пехотного полка. Шаплану двадцать лет. Он храбр. У него голубые глаза. И взгляд мечтателя. Взгляд, какой когда-то был у Аполлинера. Когда поэт познакомился с ним, мечты уже стали покидать пулеметчика Шаплана. День спустя участок обороны Шаплана был атакован. Пулеметчиков окружили, но взять их в плен врагам не удалось — каждые пятнадцать минут из окопов раздавалась очередь, и немцам казалось, что у французских солдат достаточно боеприпасов. Они оставили их между мраком и смертью, возле колючей проволоки. Когда санитары наконец-то подобрали раненых, Шаплана на носилках доставили в трибунал. Приговор — смертная казнь. Носилки подняли. Шаплана привязали, чтобы тот не упал, и выпустили ему в грудь три пули. «Такие вещи деморализуют армию», — пишет матери Аполлинер на обычной военной открытке. Ожидает открытку от матери. Она не приходит. Вероятно потому, что она была куплена не в магазине чудесных военных открыток, принадлежащем Биро.
