— Своего рода. — Профессор долго кашлял, потом закричал петушиным голосом: — Да здравствует мистика!
— Ну скажи, не таи!
— Я был счастлив, Удалов, — произнес хрипло Минц. Его глаза закрывались, голова склонялась к валику дивана. — Я был счастлив, потому что открыл секрет счастья.
— В чем же этот секрет? — спросил Удалов и подумал о спиннинге, спрятанном у Грубина.
— В том, чтобы сделать счастливым другого. Того, кого любишь.
— Может быть, — сказал Удалов. Мысли его были далеко.
— Ты не понял! Я сделал счастливой Аллочку Брусилович. И потому я счастлив тоже.
Профессор зашелся от кашля. Удалов насупился.
— Придется доктора вызывать, — сказал он.
Минц отмахнулся.
— Ты ничего не понимаешь! — воскликнул он. — Потому что не задал главного вопроса.
— Какого вопроса?
— «Почему?» Почему Аллочка счастлива? Почему я счастлив?
— Ну почему?
— Потому что я все-таки после неудачных попыток сегодня ночью прыгнул в речку, доплыл до льдины и снял с нее котенка. Почему я не утонул, не знаю. Но я выбрался на берег, отдал котенка плачущей от страха за меня и радости за животное девушке. Я заглянул в ее сияющие глаза… и проснулся, черт побери.
— И хорошо, что проснулся, — сказал Удалов. — А то бы помер в молодости от воспаления легких. Ты лежи, лежи, не вставай, грейся. Если что, постучи мне. А я пошел Ксению подготавливать. Чтобы она меня вместе со спиннингом не выкинула.
Минц допил спирт и тихо засмеялся.
— Нет, — твердо заявила Ксения Удалова, — за маленьким я в садик больше не ходок.
— Ну что за птица вас клюнула в одно место, мама? — сказала ее невестка Маргарита. — Мне за вас даже немного стыдно, если не сказать возмутительно.
Ксения не стала спорить, а пошла на кухню, готовить щи и тихо плакать. Если такие слезы капают в щи, то они получаются хуже солянки, каждая слеза на вес чайной ложки рассола.
— Она у нас рехнулась, — сказала Маргарита своему мужу Максиму Корнелиевичу.
— Ты о ком? — спросил Максим, открывая пиво.
Он налил отцу.
Корнелий Иванович отпил и сказал:
— В мое время было только «Жигулевское» — и не больше бутылки в одни руки. Но какой напиток!
— А вчера она на рынок не пошла, — сказала Маргарита. — Я ее прошу по-человечески, вы же знаете, как я маму Ксеню уважаю, а она ноль внимания. А она говорит — на рынок не пойду, не могу даже по Краснопартизанской ходить. Как будто всю жизнь по ней не ходила.
— Возраст, — заметил Максим, — сказывается при всем моем уважении.
Корнелий в разговор не вмешивался. Он задумался. Он лучше всех знал свою жену. С ней творилось неладное.
С точки зрения человеческого поведения объяснимое, но человек этот был особенным.
Максим решил наладить мир в семействе и произнес:
— Ладно уж, я сам в садик схожу, а ты, ма, завтра в химчистку мой костюм отнеси, лады?
— Это в какую химчистку? — спросила Ксения.
— На бывшую Серафимовича, — сказала Маргарита. — И мой серый костюм захватите.
— На Серафимовича не могу, — сказала Ксения из кухни.
И все замолчали.
Серафимовича была улицей почти соседской.
— Значит, не хочешь, ма? — спросил Максим.
— Значит, не желаете, мама? — спросила невестка.
— Не могу, видит бог, не могу, честное пионерское, — ответила Ксения с надрывом, без юмора.
— Но ведь вы еще на той неделе ходили, — вспомнила Маргарита.
— На той неделе я, можно сказать, еще на живого человека была похожа, — сообщила Ксения и громко шмыгнула носом.
В этот момент Корнелий поднялся и пошел наружу, на двор.
Никто, кроме Ксении, его ухода не заметил. С тех пор как Удалов вышел на пенсию, его многие перестали замечать. А в семье и подавно.
А Ксения сдвинулась к окну, чтобы наблюдать, как он выйдет из дома и куда завернет.
Но Удалов не появился, значит, он пошел на первый этаж — или к Грубину, или к профессору Минцу.
Ксения слушала голоса сына и невестки, голоса были громкие и даже пронзительные, они произносили грубые и укоризненные слова, но Ксения не вдумывалась в их смысл. Она глядела на улицу, на увядающую, бурую из-за сухого лета, так и не успевшую толком пожелтеть листву. Осень в этом году выдалась некрасивая, не золото, а сплошная грязь. И жизнь у Ксении не удалась. Она вообще-то была несчастной женщиной.
— Вы куда? — спросила Маргарита.
— Тебя не касается, — ответила свекровь.
Ксения спустилась по скрипучей темной лестнице, легко продуваемой сквозь щели — дом был старый, считай, барак, тридцатых годов, давно пора бы сносить и дать им квартиру в пятиэтажке улучшенного типа. Все, кто предшествовал Корнелию на посту директора стройконторы, и те, кто сменил его на том посту, — все построили себе виллы, коттеджи или хотя бы квартиры в элитном доме на Марксистской. Один Удалов так и остался в покосившемся доме № 16 на Пушкинской улице.
Что-то ей сегодня все было не по душе. Даже запахи на лестнице уловила, застоявшиеся, почти древние, кухонные и другие. И стекло мухами засижено так, что света не видать. Давно пора бы вымыть, а кто возьмет на себя такой труд?
