Вообще, начало года семь тысяч семьдесят пятого от сотворения Мира для великого государя северной Руси ознаменовалось тяжкими потерями - умер от нутряной болезни верный любимец князь Вяземский, не уберегли себя от скоротечной чахотки несколько думных бояр... А ежели из Кирилло-Белозерской обители по тревожным вестям не успел вернулся бы в стольную Москву наследник трона, то царь лишился бы и князя Михайлы Воротынского, и еще одного своего родича, троюродного племянника Бельского. Ох как тогда свирепствовали каты Разбойного приказа! Как пытали схваченных по подозрению в потраве государевых людей, крутили да тянули им все жилочки! И вроде бы не зря, раз оба князя Шуйских едва не познакомились с топором палача, лишь в самый последний миг вымолив себе пострижение в монахи. Нет, официально их приговорили за растрату казенного серебра и прочее воровство при строительстве Засечных черт - но кто же казнит за подобные мелочи знатнейших бояр? Никто. Да на такое и Дума Боярская не дала бы свое согласие - а без него князей казнить никак не полагается!.. И уж тем более никто не отписывает за обычное лихоимство родовые вотчины в казну, а часть драгоценной утвари и меховой рухляди передает семействам покойных думных бояр. Слава богу, что великий государь Иоанн Васильевич был милосерден и отходчив, и указал не трогать сыновей опальных Шуйских - они-де за отцов не в ответе. Больше того, он даже пожаловал их новыми вотчинами. За Камнем Уральским.
- Детушек сиротинушками оста-авил!..
А еще царь учинил новый Сыскной приказ, и поставил во главе его думного дворянина Григория Скуратова-Бельского. Чего уж тот приказ должен сыскивать, пока никому толком было и неведомо - но судя по вопросам дознавателей и тихим шепоткам людишек московских, государственную крамолу и прямую измену. Для того и приказного боярина поставили не по родовитости, а лишь из верности исходя...
- Хватит.
Троица женщин в траурных нарядах, вроде как искренне горевавшая об невосполнимой утере кормильца-поильца, послушно замолчала при появлении нового хозяина подворья. Приняв же из его рук уговоренную плату за свои слезливые труды, дружно перекрестилась и поклонилась:
- Милостивец ты наш, да не оставит тебя своей благодатью...
- Довольно! Ступайте себе с богом.
Слегка осунувшийся и как-то резко повзрослевший, пятнадцатилетний князь Василий Владимирович Старицкий вернулся в терем, ставший непривычно пустым без всех тех приживалок и нахлебников, коих щедрой рукой и ласковым словом привечал его отец.
- Разбежались, крысы!..
- Вася?..
Оглянувшись на сестру Ефимию, юноша молча отмахнулся: на поминальной трапезе он уже был, а соболезнования родовитых князей-бояр принял еще раньше. Довольно с него слушать вздохи и причитания мачехи Евдокии Романовны, и без того на душе тоскливо! Хотелось уткнуться в отцовское плечо, услышать его голос, и может быть даже чуть-чуть поплакать, как в детские времена. Увы, теперь он старший в роду! Теперь именно он решает все - за себя, четырех сестер, младшего брата и мачеху Евдокию Романовну. И отвечает за себя и их жизни тоже сам.
- Эй, кто там есть? Коня мне.
Незаметная доселе дворня одним махом исполнила хозяйскую волю - звучный шлепок нагайки по лошадиному крупу, визгливо-гневное ржание жеребца, едва не сбившего мощной грудью зазевавшегося прохожего... За спиной пристроилась невеликая свита, зашумел в ушах ветер - и тут же все закончилось, потому что от подворья удельных князей Старицких до Теремного дворца и пешком-то было от силы пять минут. Ну десять, если хромать как беременная утка. Любопытные взгляды теремной дворни, тихие и не очень шепотки - как это все его бесило!
- Василий?
Внезапно замявшись, молодой удельный князь скользнул взглядом по Комнате, только сейчас заметив личную челядинку троюродного брата. Впрочем, она тут же вышла прочь.
- Разве ты не должен пребывать в поминовении?..
Вильнув глазами по персидскому ковру, Василий негромко признался:
- Тошно мне дома, Димитрий Иванович. Давит он на меня отцовской памятью... Можно мне побыть возле тебя? Хоть малость?..
Встав из-за массивного стола, царевич подошел к родственнику, поглядел ему в глаза, и неожиданно погладил по голове.
- Иные потери лечит лишь время, брат.
Затем положил руку на плечо и легонечко надавил, понуждая присесть на лавку.
- Сиди сколько хочешь. Только тихо.
Следующие часа два, или даже три, удельный князь Старицкий провел в почти полной неподвижности. Сквозь полуприкрытые глаза смотрел на то, как его царственный родич что-то пишет, разглядывал корешки многочисленных книг, слушал легкий шорох стального пера по белой глади бумаги, ощущая от всего этого удивительный покой и умиротворенность... И даже появление личной челядинки и ее грудной голос не смогли нарушить странную гармонию, хотя и пробудили легкое любопытство - после того как служанка поглядела на царевича, чуть-чуть поклонилась и отступила за дверь, пропустив в Комнату стряпчего Егория Колычева. Как этой Авдотье удается так хорошо понимать волю и желания своего господина?
- Долгие лета тебе, государь-наследник!..
