Добравшись до Цезарии, друзья выяснили, что маркиз Хуан де Сетина смертельно болен и лежит в доме наместника города графа Франсуа Шартье. Воспалительный процесс, начавшийся у маркиза в сырых подвалах, где он разбирался в архивах, достиг своей высшей стадии, перекинулся на мозг. Надежд на выздоровление почти не было — об этом говорили лучшие доктора Цезарии. Бизоль и Роже тотчас же поспешили к своему старшему другу. Они увидели гнетущую картину: мертвенно-бледный маркиз, обложенный подушками, был без сознания; лицо его исхудало, высохло, походило на голый череп, обтянутый кожей. С губ бредящего маркиза срывались отдельные непонятные слова, фразы. Он не узнавал присутствующих. В ногах его кровати беззвучно плакал, не стыдясь своих слез, всегда такой высокомерный идальго Корденаль. Увидев вошедших в комнату рыцарей, он бросился им навстречу, пытаясь что-то сказать, но слова давились в горле.
— Он не щадил себя, — произнес Шартье-Гримаса, шедший следом, и морщившийся по привычке, словно уже чуял запах покойника. — К сожалению, вашему другу осталось жить считанные часы.
— О, ужас! — прошептал Роже, вглядываясь в лицо маркиза.
— Ну зачем ему понадобилось заживо хоронить себя в подвалах? — так же тихо ответил Бизоль и вздрогнул: ему показалось, что веки маркиза слабо шевельнулись, а неподвижные зрачки направлены в его сторону. Он подошел к кровати и склонился над изголовьем.
— Вы узнаете меня, Хуан? — негромко и ласково произнес Бизоль. — Это я — Сент-Омер, ваш друг.
Зрачки маркиза расширились, и он прошептал слабым голосом: — Передайте… де Пейну… сокровища… Грааль… в Храме… вскрыть фундамент… по старой окружности… на пересечении…
Ему было тяжело говорить, и он замолчал, закрыв глаза.
— Бредит, — уверенно сказал Шартье, прислушивавшийся к словам больного. Бизоль отодвинул его тяжелой рукой и снова нагнулся к де Сетина.
— Все это вы сообщите де Пейну сами, дорогой Хуан, — решительно произнес он. — Ну кто вам позволит умирать, подумайте? Все доктора — коновалы, они способны только залечить вполне здорового человека.
— Точно! — подтвердил Роже. — Корденаль, выбросьте все микстуры и пузырьки с лекарствами в окно! Отодвиньте шторы, впустите свежий воздух! Приготовьте крепкий куриный бульон и принесите самое лучшее, бьющее в голову вино. Мы поставим маркиза на ноги!
— Но позвольте… — возразил Шартье-Гримаса. — Доктора уверяли…
— Засуньте этих докторов в чью-нибудь задницу, — посоветовал Бизоль. — Лучше всего — в свою. Вы чуть не уморили нашего друга.
Вспыхнувший от негодования Шартье, выскочил из комнаты, роняя на ходу туфли. А Роже и Бизоль начали борьбу за жизнь маркиза де Сетина. Они действовали своими, проверенными методами. Болезнь прячется в самих докторах, считал Бизоль. А также в темноте, сырости и слишком деликатной пище. Поэтому он выписал маркизу свой рецепт: холодные ванны, яркий солнечный свет, мясные отвары с острой приправой и крепкое вино. Воспрявший духом Корденаль, охотно помогал совершать над своим хозяином эти экзекуции. Три дня бились друзья за жизнь маркиза, не выходя из дома Шартье и не подпуская ни его, ни докторов к постели больного, отсылая обратно приготовленные домашним поваром кушанья и вышвыривая в окно лекарства. Три дня они не спускали глаз, не давая угасать невидимой свече в теле Хуана де Сетина. И — о, чудо! — на четвертые сутки маркиз начал приходить в сознание… Взгляд его стал проясняться, он узнал Роже, Бизоля и Корденаля, на губах появилась слабая улыбка.
Выждав еще день, Бизоль велел со всеми предосторожностями перенести Хуана в снятый им дом, где он был бы огражден от посторонних лиц. Почувствовав, что кризис миновал, что на смуглых щеках маркиза вновь обозначился легкий румянец, Бизоль отвел Корденаля в сторонку и сказал:
— Теперь маркиз вне опасности. Но меня беспокоит другое — эта лиса Шартье. Думается, он специально пытался залечить нашего друга.
— Несомненно! — подтвердил Роже.
— Выставите возле дома своих кабальерос и никого не допускайте к маркизу. Мне кажется, он наткнулся на нечто такое, что обрадует Гуго. Берегите и охраняйте его. Теперь вы, Корденаль, отвечаете за него головой.
— Об этом можно не напоминать, — ответил вновь ставший высокомерным идальго. И это было лучшим признаком выздоровления маркиза.
— Люди каждой нации напоминают мне кого-либо из птиц, — философски заметил Роже де Мондидье по дороге в Яффу. — Эти испанцы, например, настоящие индюки, косящиеся на тебя одним глазом. Англичане — невозмутимые цапли, стоящие на одной ноге в болоте, наполненном лягушками. Мы, французы — петухи, любящие драку и курочек; немцы — карканье вороны с тяжелыми клювами; итальянцы — болтливые попугаи; евреи — воробьи, способные утянуть корку хлеба из-под носа глупого голубя; а славяне — этот самый голубь и есть.
— Не скажи, славяне умеют драться, — возразил Бизоль. — Ну, а кто же по-твоему византийцы?
— Павлины.
— А Турки?
— Стая грачей.
