И Монбар, и маркиз де Сетина одновременно уловили легкий, раздражающий ноздри и дыхание запах серы, исходящий впереди них, от тех огоньков, чей зеленый свет стал меняться на красный, словно глаза непонятных существ начали наливаться кровью. Жженый вкус серы усиливался; казалось, сам дьявол со своим отродьем поджидали их впереди! И в довершение всего, где-то там, в кромешной мгле, раздались тихие булькающие звуки, подобные закипающему адскому котлу с маслом, а шорохи и шипение спереди и сзади обоих тамплиеров усилились, неумолимо надвигаясь со всех сторон на выхвативших мечи рыцарей…
— Назад! — крикнул Андре де Монбар, но было уже поздно. Какая-то темная масса выдвинулась из мрака и с силой швырнула его в стену; хрустнул меч маркиза де Сетина, переломленный, словно соломинка; от ядовитого и оглушающего выдоха неведомого противника (да и живого ли существа?) погасли оба факела. Последнее, что увидели тамплиеры, прежде чем вокруг них сомкнулась абсолютная мгла, — это тянущиеся к ним жуткие когти, с которых капала кровь…
Огонь вспыхнул мгновенно, лишь только Юдифь коснулась пропитанной особым составом накидкой пламени свечи. Ее розовая шаль, превратившись в ярко-красный цветок, взвилась в воздух. Лепестки этого смертельно опасного цветка посыпались на головы и одежду собравшихся в храме прихожан; один из них упал на плащ князя Василька, подаренный накануне донной Сантильяной, который тотчас же вспыхнул, превращая князя в огненный столб. Игумен Даниил оборвал проповедь на полуслове, женский крик Юдифи взвился под своды храма, — на него немедленно откликнулись десятки голосов; все, кто был далеко от очага пожара, повернулись в ту сторону, вытягивая шеи и толкая друг друга, а шум, подобный рокоту прибоя, все нарастал и нарастал, ведя собравшихся здесь людей к безумию… Юдифь была уже возле дверей, успев проскочить в них вслед за ломбардцем Бером, и сразу же, будто бы повинуясь чьему-то приказу, мрачный рыцарь, стоящий возле створа ворот, нажал на обе ручки, притягивая их на себя. Двери захлопнулись, и Робер де Фабро налег на них своей огромной спиной, широко уперев ноги в дощатый пол и мертвенно глядя на начинающую бесноваться от ужаса толпу. За несколько секунд собравшиеся в храме превратились в безумное стадо! Крики и вопли неслись со всех сторон, паника и давка охватили всех, совсем недавно смирно и почтительно застывших под нетленными словами добра и истины, произносимых игуменом Даниилом с амвона. Люди инстинктивно бросились к выходу, падая, затаптывая сапогами лежащих, превращаясь в потерявших человеческий облик зверей. Зегенгейма и Бломберга отбросило друг от друга, швырнуло в мутный поток людского страха; упал Ренэ Алансон, вытянув вперед беспомощные руки; прижался к стене Фуше Шартрский, чья медная борода также напоминала огненный цветок; смяли и поволокли за собой охрану герцогини Гертруды и ее саму, зазвенели выбитые стекла в узких окошках, через которые пытались выбраться несчастные, охваченные огнем. Чудовищная давка началась возле захлопнувшихся дверей, которые удерживал своей спиной ужасный исполин, отбрасывая от себя прочь повиснувших на нем людей; вскоре он стал напоминать громадную статую, облепленную человеческими телами… И вся эта масса шевелилась, кричала, стонала, и ее невозможно было сдвинуть с места. Огонь, между тем, расползался по всему храму, а в сгущающемся дыму уже трудно было разобрать что вокруг происходит и где спасение?
Снаружи из окон храма вырывались клубы черного дыма, но двери были закрыты, и толпа зевак недоумевала: что происходит внутри, почему никто не может пробиться к выходу? Наиболее разумные пытались сломать ворота, уже начавшие трещать с другой стороны, а кое-кто тащил к пожару ведра с водой. Ломбардец Бер метался за спинами зевак и выкрикивал несколько фраз, которые стали подхватывать некоторые люди:
— Это тамплиеры! Храм подожгли тамплиеры Гуго де Пейна! Спасайте герцогиню Гертруду!
Юдифь уже села в приготовленную коляску и дожидалась, когда ломбардец наконец-то угомонится. Печальными серо-зеленым глазами она смотрела на охваченное огнем здание.
— Прощай, неразумный витязь! — прошептали ее чувственные губы и их тронула легкая, змеиная улыбка. — Трогай! — крикнула она слуге-зилоту, когда Бер уселся с ней рядом. — Пусть гои продолжают веселье…
А внутри храма паника достигла предела. Людвиг фон Зегенгейм потерял всякую надежду как-то успокоить обезумевших рядом людей. Кое-как он пробился к дверям, но из-за дыма и мельтешенья тел не мог понять — что происходит, почему они закрыты и не поддаются напору?
