Федоровичу. Выбранив толмачей за дубовый перевод, еще раз перечли.
Порадовались льстивой речи шаха. Он сравнивал Михаила Федоровича "с звездой
Муштери и солнцем, на небе сияющим". Сравнивал "с государями Беграмским,
Ферсидунским, Хаканским, царем Александром Македонским и Дарием царем, коим
подобен Михаил Федорович величеством, державою, богатырством, славою и
бодростью". Желал, чтобы "бог устроил всякое дело государю государей, по
праву царского престола достигшему, самодержцу, Иисусова закона великому
царю..."
В грамоте было подтверждено все сказанное шахом Аббасом на приеме
послов. Но Тихонов еще раз с удовольствием прочел.
Сверху донеслась песня. Тихонов вздохнул полной грудью, размашисто
погладил бороду. Послушав, он и Андрей Бухаров поднялись на палубу.
У борта под шум моря пели стрельцы:
Хороша за морем травка,
А рябина у крыльца.
Уж ты, девка-раскрасавка,
Встреть самарского стрельца,
Удалого,
Молодого
И с пищалью у плеча
Золотою,
Боевою,
Что, как девка, горяча.
Ох ты, голубь-голубочек,
Соловейко-соловей!
Крепкий мед хлебнем из бочек.
Нам бы в Астрахань скорей!
В сине море
Выйдет вскоре,
Буйно плаванье - краса!
На просторе
В переборе
Заиграют паруса!
Привезем тебе обновы,
Бирюзу носи в ушах!
Мы за Русь стоять готовы,
Знают то султан да шах!
Эх, в долине
На калине
Заплясал широкий лист...
Мчи к Арине
Море сине,
Гей, свисти, стрелецкий свист!
Тихонов дивился оранжевым переливам заката. Широконосые птицы провожали
корабль. За кормой пенилась легкая волна. Вдали в темном мареве таяли
гилянские берега.
На камне, забрызганном соленым прибоем, сидел Хосро. Он смотрел вслед
уходящему кораблю и радовался: одна забота - наблюдение за северными людьми
- свалилась с его плеч.
Предстоит возвращение в Иран. Что дальше? Саакадзе остыл к нему, но
нужен ли царевичу теперь усатый "барс"? Благодаря неудачной охоте Дато на
дикого козла Хосро-мирза твердо стал на доску "ста забот" шаха Аббаса.
Он, Хосро, подобен этому камню, который с каждой бурей становится все
чище и привлекательнее. Ему повезло и не участвовать в кровавом нашествии на
Грузию, и попасть в милость к шаху. Баграт?! Какой он царь?! Этому скряге
только и торговать белыми конями и розовым маслом. Луарсаб?! Не вернется
больше в Картли.
О аллах! Сколь глупы люди! Разве ему, Хосро, повредило мохамметанство?
Разве еда потеряло вкус, а питье перестало утолять жажду? Или любовный шепот
женщины превратился в шепот змеи? Надо одевать те одежды, которые украшают,
а не те, которые уродуют. А разве звание пленника более почетно, чем
царя-мохамметанина? Напрасно Саакадзе рассчитывает, что я, получив
картлийский трон, сниму чалму. Нет! Хосро-мирза не сделает этой глупости,
ибо Грузия всегда в пределах жадных глаз Ирана. А имея приятным соседом
шаха, выгоднее клясться в верности Мохамметом, а не Иисусом.
Шах Аббас обедал у Тинатин. В последнее время шах снова предпочитал
Тинатин даже юным красавицам гарема. Он никогда не скучал с ней. Постепенно
стал доверять Тинатин дела Ирана, прислушивался к ее советам. Шах любил
Тинатин. Ни у одной жены и наложницы он не был так спокоен за свою жизнь. В
ее покоях он с аппетитом поедал яства, фрукты, пил незапечатанную холодную
воду, безмятежно погружался в сладкий сон и всегда уходил от Тинатин
веселым.
Сегодня Тинатин казалась шаху особенно приятной. Легкое розовое платье,
отороченное бирюзовым атласом и вышитое нежными фиалками, необычайно шло к
ее лучистым глазам, и исходящий от плеч нежный запах лотоса нравился шаху.
- Наш Сефи совсем мужчиной стал, жену берет, потом, иншаллах, потянется
к наложницам.
- Мой великий повелитель, наш Сефи только ростом мужчина, душой он
младенец. Ни одна недостойная мысль не омрачает его покойную юность.
- Аллах, как мать пристрастна! Но отец более внимателен. Сефи умнее,
чем старается казаться.
Тинатин внутренне ужаснулась. Она вспомнила, как год назад шах,
заподозрив своих сыновей, рожденных наложницами, повелел одного умертвить, а
другого ослепить; как тайно убивались бедные матери, не смея высказывать
свое горе... Но Тинатин не выдала тревоги, она нежно улыбалась грозному
шаху.
- Ты прав, мой повелитель, но разве у шаха Аббаса может быть другой
сын? Не хочу обманывать, мой повелитель, только с рождения Сефи сердце
воспылало горячей любовью к тебе. День и ночь оно ждет могучего супруга.
Есть ли в мире большее блаженство, чем быть твоей рабой!
Шах, довольный словами Тинатин, улыбнулся. "Она права, разве шах Аббас
может иметь уродливого и глупого сына? Надо будет Сефи показывать послам,
пусть разносят по чужим странам, какой у "льва Ирана" львенок... Те двое,
рожденные от рабынь, переливали в своих жилах не чистую царскую кровь. Они
замышляли против меня и уничтожены. Сефи - сын мой и моей верной Лелу, она
воспитала его в любви и благоговении ко мне".
Тинатин, читавшая мысли страшного мужа, улыбнулась и обвила упрямую шею
Аббаса нежной рукой. Она проникновенно говорила о красоте, о цветах, о
