какой-то каменной мельницы, стоявшей на рубеже двух владений. Ражден Орбелиани,
с глазами ангела, слетевшего с
фрески "Страшный суд", и с желчностью человека, познавшего ад на земле, мрачно
крутя тонкий свисающий ус, что-то
выговаривал запылавшему от ярости Качибадзе, в свою очередь не скупившемуся на
упреки. Только и слышалось: "Три
разбойника!.. Орбетскую красавицу!.. Буркой накрыли!.. Не по-княжески поступил!"
Цицишвили, подобрав трясущийся
живот, терзал Фирана, доказывая преимущества серого волка перед пугливым
джейраном. "Фамильный знак, - настаивал
он, - всегда определяет свойства владетеля. Поэтому нескромно садиться ближе к
трону, чем следует!.."
Князья словно вычеркнули из памяти цель съезда - сплотить и укрепить
царство. Будто не кресла, а замки,
ощерившиеся пиками, расцвеченные знаменами, поставлены в круг, и вековые распри
получили новое выражение.
Пререкания грозили перейти в свалку. И вдруг неожиданно, - как
выяснилось потом, по тайному сигналу
Шадимана, - на хорах оглушительно заиграли трубы царства. Ничего не стало
слышно, кроме грозных раскатов.
Словно струи холодной воды обдали князей. Водворилась тишина. Шадиман
властно вскинул руку.
- Владетели! - коротко сказал он. - Вспомним о Картли!
Ловко переведя разговор, он взял в свои руки вожжи и погнал
разгоряченных князей по извилистым путям
политики.
К концу дня князья Верхней, Средней и Нижней Картли основательно
приутомились. Каждый с удовольствием
думал о роге освежающего вина. Поднялись шумно и, как бы невзначай, задвигали
креслами, стремясь поставить их ближе
к трону. Кресла сбились в кучу, как буйволы в узком ущелье, ведущем к водопою,
получился затор. В суматохе кресло
Кайхосро Барата ножкой сбило набок кресло Ксанис-Эристави. Раздался смех. Но уже
ругался Мамука Гурамишвили,
которому кто-то повредил светло-коричневого льва на розовом поле, красноречиво
сжимавшего серебряное копье.
Шел третий день съезда. Теперь, как и прежде, на возвышении, имевшем
три ступеньки, в середине высился трон
царя, по обе стороны от него тянулись в линию княжеские кресла одной высоты,
одинаково обитые фиолетовым бархатом.
Зураб, поддержанный Шадиманом, сумел убедить князей перетянуть на свою
сторону "господ торговли". И вот
сейчас писцы составляли списки, на какую сумму каждый князь закажет изделия или
купит готовые на тбилисском
майдане.
Из тщеславия князья называли цифры, не всегда соответствующие их
желаниям и возможностям.
Поддакивая Зурабу, Шадиман терялся в догадках: почему арагвинец так
усиленно уговаривал не опустошать казну?
И Шадиман предосторожности ради заявил, что царь Симон милостиво решил заказать
снаряжения для царского войска в
два раза больше, чем Зураб Эристави. Князья, радуясь возможности покончить с
первенством Зураба, бурно одобрили
разумное намерение царя.
Но Шадиман скрыл, что ему пришлось половину расходов, относимых на счет
царства, взять на себя, четверть их с
трудом возложить на Гульшари, обязавшейся для возвеличения царя Симона вынуть из
перламутрового ларца золотые
монеты, и только одну четверть наскребли в царской казне.
Пробовали было через посланных к католикосу от имени съезда князей
Амилахвари и Цицишвили просить церковь
поддержать важное дело, но католикос сурово ответил, что князья слишком мало
печалятся о церкови, слишком открыто
держат сторону магометанина-царя и слишком скупы на пожертвования. Духовенству
приходится самому изыскивать
средства для соблюдения достоинства божьего дома. А Феодосий благодушно добавил,
что во всех монастырях свои амкары
и неплохо было бы хоть половину заказов распределить по монастырям.
Князья, испросив у католикоса благословения, поспешили отступить.
Духовенство распалилось. Происходило непонятное: вместо того чтобы
укрепить царство, все больше расшатывали
его столпы. Шадиман после ухода Хосро и Иса-хана еще настойчивее стал требовать
признания царя Симона. И еще
настойчивее упорствовал католикос. Так изо дня в день обострялись их отношения.
Точно два враждующих лагеря стояли
друг против друга замок Метехи и палата католикоса.
А сейчас? Метехи явно решил пренебречь правами церковников! "Зал
оранжевых птиц" занят князьями, кресла для
пастырей вынесены. Открытый вызов! И к Шадиману немедля направился тбилели.
Но не в зале съезда, как ожидали церковники, был принят посланник
католикоса, а почти тайком в покоях
Шадимана. И что еще горше: некоторое время ему пришлось ждать князя в обществе
чубукчи. Не смягчился посланник и
после извинения быстро вошедшего Шадимана: "Дела царства! Совещание князей!"
- Дела царства? - возмутился тбилели, откинув голову и хмуря брови. - В
какой преисподней, господи прости,
лицезрели князья царства ведение дел без благословения отца церкови?
И тут посыпались упреки:
Святый боже, допустимо ли? Духовенство впервые не приглашено на
всекартлийский съезд князей, где
обсуждается судьба Картли, части удела иверской божьей матери! Допустимо ли
такое своевольство владетелей! Или
забыли, что при прежних царях ни один большой разговор князей не обходился без
отцов церкови? Христе боже, помилуй
слепцов. Аминь!
Выслушав тбилели, Шадиман холодно ответил:
