эфедрам. Вероятно, никто из застольников не
знает, что такое эфедр?
- Могу, уважаемый посол, помочь тебе просветить несведущих гостей
дорогого Эракле, - предложил Саакадзе.
- А что это? Дерево или осел? - заинтересовался Гиви.
- Мои "барсы", эфедр - это подсаживающий. В минувшие века в Греции во
всех состязаниях двоих на силу и
ловкость участвовал третий, носивший звание эфедра. Он выжидал поражения одного
и вступал в бой с победителем и
почти всегда превращал выдохнувшегося победителя в недышащего побежденного.
- О уважаемый Моурав-бек, откуда ты знаешь наш древний обычай?
- Господин мой Фома Кантакузин, кто хочет быть достойным звания
полководца, должен знать обычаи тех, с кем
намерен дружить и с кем должен враждовать. В моем деле на Базалетском озере сам
царь Теймураз уподобился эфедру...
Так вот, я хорошо знаю, что такое подсаживающий...
- А раз знаешь, Моурав-бек, надейся не столько на победы своего меча,
сколько на ловкость своего ума. - Глаза
Кантакузина стали походить на две щелочки. - Непобедимого может превратить в
побежденного не только царь, но даже
ничтожный хитрец и завистник. - Он слегка подался вперед и как бы застыл с
обворожительной улыбкой.
- Как понять, - запротестовал Папуна, стуча рогом по кувшину, - что
такая щедрая приправа к яствам не запивается
вином?
Под звон чаши смеха Саакадзе обдумывал: "Что это, предупреждение друга
или угроза врага? Следует удвоить с
ним осторожность".
А Папуна, незаметно косясь на Саакадзе, продолжал, по выражению Дато,
раздувать меха веселья:
- Э-э, друзья, пейте без устали! Пока не поздно! Аба, Дато, твое слово!
Взяв чонгури, Дато запел:
Все преходяще на свете!
Сладость мгновение и горечь,
Зной аравийский и ветер,
Шум человеческих сборищ,
Злая печаль одиноких,
Нега безумства влюбленных,
Огненный блеск чернооких.
Страстью любви опаленных.
- Выпьем! Выпьем за красавиц!
Под звон чаш Дато продолжал:
Пляска красавицы гибкой,
Влага в глубинах колодца,
Стих, и крылатый и зыбкий,
Слава меча полководца.
Путь в никуда быстролетный,
Отдых в оазисе мира,
Нищего стон заболотный,
Золото счастья эмира.
Правду открыло нам зелье,
Вымыслом кто не пленится?
Пейте! Ловите веселья
Неуловимую птицу!
- Пьем! От нас не улетит!
- Такое напоминание справедливо запить тунгой вина.
- Наконец изворотливый Дато один раз истину изрек!
- Э-э, Гиви! Когда помудрел? Если - завтра, то вспомни изречение
Папуна: "Лучше иметь умного врага, чем
глупого друга".
Гиви вскочил, ища оружие, выхватил из-за пояса кривой нож, вонзил в
яблоко, увенчивающее пирамиду фруктов,
и преподнес его опешившему Дато.
- Закуси, дорогой, а если не хочешь, то вспомни изречение Папуна:
"Голодная собака даже хозяина укусит".
Внезапно Гиви остыл, ибо от хохота "барсов" звенела посуда. Смеялись, к
удовольствию Саакадзе, и Кантакузин, и
духовенство, деликатно улыбался Эракле.
"Вот, - думал Саакадзе, - я на Папуна надеялся, а совсем неожиданно
бесхитростный Гиви продолбил слоновую
кожу султанского умника".
Папуна, опорожнив глубокую вазу, наполнил ее вином до краев и приказал
Гиви смочить язык, ибо гнездо
неуловимой птицы веселья на фарфоровом дне.
Но Гиви, залпом осушив вазу, шепнул по-грузински, что на дне он
обнаружил лишь фарфоровый кукиш, и громко
на ломаном греческом возвестил, что он клянется выпить снова этот маленький
сосуд за патриарха вселенского Кирилла
Лукариса.
Виночерпий от изумления чуть не выронил кувшин. Епископ одобрил кивком
головы. А Кантакузин побожился,
что даже на Руси не видел такого выпивалу.
Упоминание о Русии навело Саакадзе на расспросы, но Кантакузин будто не
понимал. Тогда Саакадзе решил
изменить тактику:
- Говорят, в Русии есть изречение: "Пей, да дело разумей!". Да, о
многом приходится задумываться.
- Мой друг и брат Георгий, зачем задумываться тому, кому
покровительствует Ариадна. В твою десницу вложила
она путеводную нить, и ты не станешь жертвой лабиринта лжи и коварства.
- Мой господин Эракле, коварства следует устрашаться не в самом
лабиринте, а когда выходишь из него. - И вновь
обворожительная улыбка заиграла на губах Кантакузина.
- Остродумающий Фома, не значат ли твои слова, что весь мир состоит из
лабиринта и выхода из него нет?
- Не совсем так, мой сострадательный Эракле. Нет положения, из которого
нельзя было бы выйти, нужно только
знать, в какую дверь угодить.
- Кажется, господин дипломат, твою мысль предвосхитил Саади: "Хотя
горести и предопределены судьбой, но
следует обходить двери, откуда они выходят".
- И ты, Моурави, обходишь?
- Нет, я врываюсь в такую дверь.
- Как обреченный?
- Как буря!
Кантакузин просиял... или хотел казаться довольным. Он предложил выпить
две чаши за Непобедимого.
"Лед сломан, - решил Саакадзе, - теперь надо уподобиться кузнецу и
ковать, пока горячо".
- Уважаемый Фома Кантакузин, самое ценное на земле - человек. О нем
забота церкови и цесарей. Несомненно,
отцы святой веры это подтвердят.
- Блажен тот муж, - протянул довольный епископ, - кто в защиту человека
обнажает меч свой.
- В защиту? - засмеялся Папуна. - Ты, отец епископ, о человеке не
беспокойся, он всегда сам найдет, чем другого
убить.
Над этим стоило поразмыслить или во вкусе века посмеяться. Но епископ
