слуг, им можно поручить стеречь даже порог рая. День и ночь они будут сторожить
посменно. А теперь получи, я уже
приготовил.
Эракле нажал какой-то рычаг и, выждав, открыл дверь. Вошли четыре
грека, переодетых гамалыками.
Приоткрыв незаметную дверцу, они вытащили четыре кожаных мешка с
монетами и, втиснув их в простые мешки,
взвалили себе на плечи.
Обалделый Вардан, вытирая со лба пот, пролепетал:
- Господин, такое со мною еще не случалось.
- Ничего, мой Вардан, ко всему надо привыкать, смысл жизни в вечном
познании.
Все было обычно - та же сутолока на прилегающих к базару улицах, та же
давка на мосту, те же вопли нищих, и
едкая пыль, и зловонный запах гниющей рыбы, и аромат жареной баранины, щекочущий
ноздри, и высохшие дервиши,
кружащиеся и подпрыгивающие.
Все было обычно. Но Вардану не хватало воздуха, не хватало спокойствия.
Из-под ног его, как коврик, будто
выдернули землю, будто бросало его от борта к берегу на палубе фелюги в часы
жесточайшей бури. И все это не от ужаса, а
от веселья. Как одержимый дервиш, кружась и приплясывая, мчался он к Мозаичному
дворцу. Но, может, он уже спешит
на праздник в Мцхета? Не иначе, как так! Недаром, лаская взор, празднично
разодетые в бархат и шелк грузинки бьют в
дайра, плывут в лекури, и легкий ветерок развевает прозрачные лечаки. А вот
несутся в пляске с боевыми выкриками
воины. Говор, шум. "Как? Почему веселятся? Откуда ты, странник? Разве не знаешь
- у стен Мцхетского храма празднуют
победу Великого Моурави над Ираном, а заодно и над князьями". Рассуждая так,
Вардан осознал источник восторга, его
охватившего. Не кто иной, как он, купец, способствует святому делу, ибо оружие
довезет и спрячет не далее, чем в пяти
аршинах от изголовья. Вардан ликовал и сам восхитился своей щедростью, сунув
нищенке мелкую монету, - пусть тоже
радуется, ведь он идет не куда-нибудь, а в дом Георгия Саакадзе.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
- Буйволиная ступня! - негодующе вскрикнул Матарс и отодвинул от себя
сочный шашлык из молодого козлика.
Такое с ним случилось в первый раз за долгие годы его жизни. Принять наслаждение
за издевательство! Надо признать, что
неудовольствие "барса" вызвал все же не подвыпивший повар, - напротив, он был
слишком трезв, ибо полил печеные
яблоки вином вместо меда.
Причиной всему был Стамбул, вместе со своими фонтанами и лужами,
кипарисами и железными колами,
минаретами и базарами, хрустальными светильниками и одичалыми псами, ибо он
вместо того, чтобы провалиться от стыда
сквозь землю или море, продолжал терпеть в своих стенах такого злодея, как ага
Муртеза. Этот начальник невольников,
страдавших на галерах, отказался даже за большой кисет с золотыми монетами
устроить побег Вавиле Бурсаку. Правда,
жестокий ага вздыхал и жадно поглядывал на кисет, предлагая другого раба, не
одного - двух, но тут же клялся, что без
повеления капудан-паши не смеет не только выдать силача казака, именно этого
атамана, причинившего немало бед туркам,
но и кормить его лучше, чем других, а это значит - почти совсем не кормить.
При таком признании Матарс так зарычал, что Муртеза отшатнулся от него.
Конечно, ага мог и прикрикнуть и
попросить удалиться опасного просителя, но... о, эта черная повязка на глазу!
Машаллах, разве не с поля битвы "барс"
вернулся с черной повязкой? И разве с этого часа он не обладает волшебным
свойством платить несчастьем за оскорбления?
"Слава аллаху, только глаза не хватает, - суеверно поежился Муртеза, -
а если бы еще руки или ноги?! Не заставило
бы это меня, Муртезу, передать головорезу в целости корзину с едой и одеждой?
Видит пророк, заставило бы. О, как
несправедлива судьба! Она послала мне вместо уцелевшего - безглазого и вдобавок
хитрейшего. Поэтому пришлось изъять
в свою пользу лишь половину еды и даже оставить невольнику из трех одну рубаху и
шаровары, ибо безглазый, пока не
получил ответа от казака, не отдал обещанного кольца с бирюзой. Ответа! Шайтан
свидетель, пустой ответ на пустой
вопрос! Но безглазый через меня приказал казаку раньше надеть чистую рубаху и
шаровары, потом отведать каплуна,
лежащего на дне корзины, лаваш, развалившийся посередине, и виноградный сок из
кувшина, стоявшего на самом верху.
Потом велел сказать, что если корзина напомнит ему, атаману Вавиле, пороховницу,
то возле "барсов" и та пищаль, которой
он любовался под Терками. Казак даже четверть песочных часов не подумал,
неучтиво, подобно собаке, опорожнил
полкувшина, потом схватив каплуна, тут же покончил с ним и стал искать другого,
благоразумно вынутого моим слугой
вместе с бараньей ляжкой и гусем. Затем казак выгреб пирог с сыром и проглотил
не разжевывая. Еще подавится,
машаллах, а кто отвечает за жизнь невольника? Пришлось опустить на затылок
огромный кулак. У другого, может быть, и
треснул бы хрящ, а этот, проклятый, лишь крякнул и изрек чисто по-турецки:
"Передай: чую!" Пес, гяур! Пырты! Что чует?
Бич! А одноглазый, услыхав: "чую!", рассмеялся и подарил мне, о аллах, две
пары!"
Не дарить монеты аге Муртезе, а двинуть его клинком хотелось Матарсу.
Возвращаясь в Мозаичный дворец, он
рычал:
- Ослиное копыто! Чтоб черт горло ему отлудил! Половину еды украл!
Одежду!
