- Иль из катарги его освободить?
- ...ужо палку сбил.
- Брешешь! Иль впрямь на воле?!
Меркушка в знак согласия молчал. Яковлев так и обмер. Подошел к
пятидесятнику, сжал пальцы в кулак, вскинул
его к лицу Меркушки и... насилу разжал:
- Взять тебя к сыску в Москве!
- Вины не ведаю. Не я освободил, турки.
Встрепенулся посол: "То иной разговор. Наказ не нарушу, а коли так, не
грех чужому горю помочь. Казаки Дона и
так кипят, что от Москвы на них узда. Взять Вавилу с собой, осторожливо, а на
Дону попомнить. И то на пользу".
- Кто лапу-то к катарге приложил?
- Кантакузин.
Удивились и посол и подьячий безмерно. Меркушке велели идти к стрельцам
проверить посты, а сами до вторых
петухов обсуждали, как поступить. Поскольку Кантакузин участвовал в освобождении
атамана, значит, что-то держал на
уме. Но что? Ненависть турок к казакам известна. Не сразу догадаешься, в чем
выгоду усмотрел хитрый мастер
политических дел Оттоманского государства. Надо весть Меркушки проверить, затем
о сем допытаться у Вавилы Бурсака.
Да и не пропадать же бесу на чужой стороне - кровь христианская, удаль казацкая,
душа русская.
Уже с час плащи "старцев" с капюшонами свешивались со скамьи, а на ней
сидел Вавило Бурсак, одной рукой
упершись в бок, а другой - в колено. Рядом примостился Меркушка.
С первого взгляда понравился Моурави походный атаман - высокий,
статный, сухощавый и, как железо, крепкий.
Лишь черный загар, покрывший лицо, да так густо, будто сажей мазанули, напоминал
о порохе и пыли, спутниках тяжелого
пути. Под зоркими глазами пролегали две синие полосы - следы страшного
изнурения. Но, как прежде, лихо вился с
макушки за левое ухо иссиня-черный оселедец - чуб.
Несокрушимая твердость духа и сила воли отражались в словах Вавилы
Бурсака и шли вразрез с неустойчивыми
речами везиров и пашей, похожими на зыбь.
Говорили по-турецки: Саакадзе непринужденно, Бурсак с трудом.
Благодарность свою Георгию за освобождение от
полона атаман выразил скупо, но веско. Саакадзе ответил, что так повелось
испокон веков: "Брат для брата в черный день!"
Конечно, оба упомянули о битве на Жинвальском мосту, где стали побратимами сыны
русской и картлийской отваги.
Любуясь атаманом, Георгий просил его рассказать о последнем налете на
турецкую землю.
Вавило Бурсак начал с жаром, точно въявь видел Дон, что будто кипмя
кипел: собирались там ватаги, копили
запасы, челны строили, точили сабли, правили паруса, стекались в круги,
сговаривались. А потом Дон порешил со льдом,
вздулся от вешних снегов, рванулся он к морю, а с ним заодно и казацкие бусы со
стягами и песнями. Тысяч до трех
поплыло - орел к орлу, на подбор.
У святых Белых гор окропили казаки святой водой суда, освятили оружие,
со слезой простились с несказанной
красотой мест тех - и айда дальше. Бурной ночью, темной как деготь, тайком
проскользнули под занозой Дона - Азовом, да
и выбрались гирлом в море, на простор, широкий, как степь, вольный, как дым
костров. Полетели бусы по синему морю,
каждая - лебедь белая, да клюв же не сахарный. На первых порах привалило казакам
счастье. Два корабля турецких врасплох
захватили, сожгли, потопили; шесть фелюг с товаром, с запасом пограбили; восемь
местечек прибрежных с землей
сровняли, не оставили в них басурманам и на семена, - и поплыли к самой узмени,
что у выхода в Черное море.
Вдруг гребец-песельник гаркнул: "Орда!" Глядят казаки: навстречу восемь
кораблей, на мачтах - полумесяц, идут с
тяжелым нарядом. Казаки наутек, турки в погоню. Грянули нехристи изо всех пушек
- бусы в щепы, донцы в воде - куды ни
глянь. Ринулись казаки к берегу, вытащили суда, залегли за ними - ждут честного
боя. Но турки с судов не сошли, а орты
янычар у казаков за спиной. Не распетлить. Сбились казаки в кучу, кое-как
окопались - бились насмерть и два дня, и три, и
четыре, пока не иссяк горох свинцовый и порох. Поклялись умереть, а врагам не
сдаваться и простились братски. Рубились
от солнца до звезд в лужах крови своей и турецкой. Без воды осатанели, зубами
терзали янычар. Но раздавили они донцов
силою несметной. Так и полегли удальцы до единого, воронам на отраду.
Саакадзе слушал с нарастающим интересом. "Вот природные воины!" - думал
он. И зарождался, пока еще смутно,
новый план: привлечь русских казаков на борьбу с поработителями грузинского
народа. Достав пульку, он подбросил ее на
ладони и спросил, как Вавило угодил в плен.
- От удара обухом по темени рухнул как сноп наземь. - И, помрачнев от
нахлынувших видений, добавил: - И свет
вон из глаз. Очнулся в цепях.
- А из-за чего у вас, казаков и турок, вражда?
- Если б не казаки, дурно пришлось бы русской земле. Мстим за разорение
и сами разоряем. Азов, как сказывал, -
заноза.
Дон турки накрепко закрыли, нем без Азова не жить, за него бьемся.
- Но ты, атаман, освобожден под слово чести. Знаешь?
- Знаю. Вернусь с ватагой, на год стану под твое знамя, по крепкому
уговору.
- Хорошо, атаман.
- И впрямь ладно. Что Анатолию шарапать, что Гилян. Врагов веры нашей и
земли кругом с достатком. Хоть жги,
хоть режь.
- Дело важное, атаман. Слово чем подкрепишь?
- Клятвой, - кивнул Меркушка. - На пищали княжны Хованской уговор
подтверждаю.
