- Твою клятву принял. Прими и ты мою.
Наполнив чашу вином из простого кувшина, Саакадзе настругал туда свинца
от пульки, размешал и протянул
Вавиле. Отпив, атаман в свою очередь протянул Саакадзе чашу. Отпил и он,
Меркушка просиял. Саакадзе перевернул чашу,
ни одна капля не стекла. Впереди две дороги сливались в одну, стрелой
устремлялась она в будущее.
Условились, как поддерживать связь, когда и где быть наготове. Положили
вес золота на снаряжение ватаги.
Меркушка взглянул в окно, где зеленой дымкой сумерек курились кипарисы,
и заторопился, ибо посол Яковлев
накрепко приказал ему доставить Вавилу Бурсака в подворье греческой церкви.
Но Саакадзе не согласился отпустить пятидесятника и атамана, ссылаясь
на грузинский обычай.
Появление Вавилы и Меркушки в "зале еды" "барсы" встретили
приветственными возгласами и радостными
восклицаниями. Чуть не опрокинув посуду, они вскочили с мест и ринулись
навстречу побратимам. Бурсака стиснули в
таких жарких объятиях, что он и дышать не мог.
Князья Заза и Ило недоуменно переглядывались: если друзья пожаловали,
почему на них гуртом навалились и
душат, как щенят?
- Да будет над вами мир! - говорил Бурсак, с силой ударяя "барсов" по
плечу.
- Ты где так по-турецки научился? - растягивал рот в улыбке Дато. - У
тюремщиков или у сотрапезников?
- По равной доле, други: у басурман - когда за удаль платил, у дивчин
трапезундских - когда за каймак целовал.
- Выпьем за Бурсака! Выпьем! - потрясал полным рогом Пануш.
- Ну, кто прав? - торжествовал Гиви. - Я клялся, что сам поднесу чашу
атаману!
Широким движением руки Саакадзе указал на скатерть и привлек к себе
атамана и пятидесятника. Он сам усадил
их на почетном месте. И эта простота полководца до глубины сердца тронула казака
и пленила стрельца. Сегодня под ними
шуршали парчовые подушки, а завтра могли заскрипеть седла. Было за что наполнить
до края картлийские роги и осушить
их до дна.
Отар переводил в поте лица.
- Э-о, Меркушка! Выручил друга, а сам лоб морщишь? - протестовал
Матарс. - По боярам соскучился?
- По воле.
- Так выпьем за нее?
- Выпьем!
Наполнив азарпешу - ковш вином, Матарс заставил Меркушку залпом выпить
за прекрасную волю и за не менее
прекрасных женщин, разделяющих трапезу встречи, волшебниц, легко превращающих
витязей в невольников. Затем
осушили азарпешу за Меркушку - воплощение буйного ветра в человеке, и еще одну -
за Моурави, единоборца.
Тамадой выбрали Матарса. Сделав после третьей азарпеши передышку,
Матарс подсунул Меркушке румяного
каплуна на закуску. Не заставил уговаривать себя и Вавило Бурсак. Выпив залпом
три чаши, он крякнул и сразу взялся за
ногу жареного барана. А Дато, приставленный к нему тамадой, все подливал вино и
подбрасывал снедь на круглое блюдо,
стоящее перед ним, - то бок козленка, то курчонка.
Почти с ужасом смотрели сыновья Шадимана на невиданное доселе зрелище.
- Не выживет, - шепнул брату Заза. - Может, уедем? Пусть без нас
поплатится за ненасытность. Терпеть не могу
умирающих за скатертью.
Но Вавило как ни в чем не бывало продолжал свою необычную трапезу,
изредка роняя: "Любо" или же: "Добре".
Сковывало его лишь присутствие женщин, так доброжелательно улыбающихся ему и
Меркушке.
То ли от Русудан не укрылось смущение "русийцев", то ли настал срок,
когда женщины удалялись, предоставляя
мужчинам кейфовать на свободе, но она поднялась, и тотчас все женщины
последовали ее примеру. Ответив легким
поклоном низко кланяющимся мужчинам, они плавно вышли.
Едва закрылись двери, как раздались оглушительные выкрики, знаменующие
апофеоз восторга и торжества. На
могучих крыльях взлетела застольная песня. Потом насели на Меркушку, заставили и
его спеть. Тряхнув копной волос, он
лихо притопнул ногой. Завел скоморошью:
Медведь-пыхтун
По реке плывет,
Он сосет колун,
А на мед плюет.
Пролез во двор,
Взревел зверем:
Кому в рот топор!
Кому зять в терем!
Знай, Топтыгин лих,
В шубе прет жених.
Ах, ты жура-журавец,
Разогрей-ка холодец!
Пригласи вдову, вдовец,
Со двора неси дровец.
Медведь в абмар,
Там добра полно,
Гей, у добрых бар
Во цене зерно!
Амбар ломай!
Замяукай, пес!
А, коза, залай!
В печь зерно унес.
Ан не даром ведь
Лез в амбар медведь.
Наш боярин тороват,
Сам с усами, вороват -
Шкуру сгреб за каравай,
Косолапый, не зевай!
Отар переводил, как мог, и, смотря на ужимки Меркушки, представлявшего
скомороха-потешника, все
покатывались с хохоту, забыв о горестях и заботах.
Трапеза продолжалась. Матарс не скупился на пожелания, заставлял вновь
и вновь наполнять чаши, наказывал
неретивых. Но Вавило Бурсак обходился без принуждения. Сыновья Шадимана не
переставали дивиться.
Потом, уже в Марабде, князья уверяли, что тихо каялись друг другу в
грехах, готовые к любым неожиданностям. В
одном только было разногласие между братьями: Заза уверял, что Вавило опорожнил
три бурдючка вина, а Ило клялся - три
бурдючка и пять тунг. Заза настаивал: полкоровы проглотил атаман, а Ило
опровергал: нет, двух баранов! Так спор и остался
неразрешенным. Одно было неоспоримо: в Белый дворец их, князей, доставили в
закрытых носилках, ибо Заза неистово
ругался, почему Ило вздумал раздвоиться, а Ило пронзительно кричал, что его брат
