часто в странствиях ограничивают
горизонт, а в политике приводят к поражению.
Фома Кантакузин - дипломат султана, презиравший себя за невысокий рост
и обожавший себя за великие замыслы,
грек по происхождению и турецкий сановник по положению, был пылок в речах и
холоден в размышлениях, вкрадчив в
движениях и порывист в выборе лабиринтных ходов. Он казался двухцветным: нежно-
голубым, как изразец, и мрачно-
серым, как резец.
Корабль уже вошел в пролив Босфора, слева зеленел берег Бейкоза. А еще
вчера море бросало на плавучую
крепость черные волны, рычало злобно, норовя сломать мачты и содрать паруса.
"Так и должно быть, - подумал Кантакузин,
- без бури гладь недосягаема". Он опустился за столик, прикрепленный к дощатому
полу, придвинул к себе запись, которую
предстояло закончить во славу Христа и Магомета:
"Посольство "падишаха вселенной", славного султана Мурада Четвертого -
посла Фомы Кантакузина и капычеев
Ахмет-чауша и Ахмет-бея - в Москву, главный русский город царя северных
стран..."
Задумчиво вертя перо, прищурил глаза.
Не в первый раз покинул он, Кантакузин, свыше года назад, пределы
Турции. Еще в году 1621 он прибыл в Москву
от Османа II с вестью о начале войны Оттоманской империи с королевской Польшей.
От имени султана он предложил
Московскому царству выступить совместно против общего врага. Но патриарх
Филарет, тогда, ссылаясь на перемирие с
Польшей, от войны уклонился, а Фоме Кантакузину строго выговаривал за то, что в
султанской грамоте русский царь
именуется королем, в то время как в Москве такого титула не знают. Он,
Кантакузин, ничуть не смутился, а винил
переводчика, которому наверняка за небрежность отрубят голову. Что касается
Польши, то посулил: как только султан
короля разобьет, то даром вернет царю Михаилу город Смоленск, отнятый краковским
драчуном, да и иные города,
отторгнутые у Московского царства. Патриарх Филарет поблагодарил за посулы и,
стукнув посохом, в свою очередь
пообещал отсечь голову заносчивому королю, если он посмеет нарушить мир. На том
и расстались.
И вот семь лет спустя он, неугомонный грек, вновь следовал через Азов и
Воронеж на страшный север. Турецкий
Азов воевал с донскими казаками. Нелегко было: степи настороженно пропускали
посольский поезд. Выли волки, ветер
балаганил в овражках; насупившись, взирали курганы на дивных коней турецкой
стороны.
На семи холмах дымилась Москва, трезвонила в многопудовые колокола
сорока-сороков, исходила в криках, не то в
восторженных, не то в задористых: "Эй, басурман, шиш, кабан, на Кукуй!"
Стрельцы вздымали мушкеты. Реяли знамена, длинные, как шеи драконов.
Сто двадцать пеших дружин насчитал
Ахмет-чауш и потерял улыбку.
Турки важно несли султанскую грамоту и дары: атласы серебряные, шитые
золотом по зеленому полю.
Патриарх Филарет, опираясь на остроконечный посох, дружелюбно взирал на
поклонников корана. Он утверждал
мир на южных рубежах, там должны были двигаться полки купцов, а не воинов.
Соколиным взглядом оценивал патриарх
Кантакузина. Посол поспешил опустить на глаза завесы бесстрастия и так преподнес
отцу государя два атласа, - это от
султана. А от себя он, изгибаясь в поклонах, поднес дары царю (восседал он в
сияющей золотой шубе с золотой, пылающей
на голове короной, со сверкающим в руке скипетром): хрустальное зеркало,
украшенное яхонтами и изумрудами; в полночь
из этого заколдованного зеркала должны были выйти, как из озера, семь красавиц
и, сбросив прозрачные покрывала,
понестись в краковяке, дабы наутро толкователи снов пояснили благочестивому
самодержцу значение новых польских
козней. Не забыл Кантакузин преподнести царю Михаилу и кисейное полотенце и
драгоценное покрывало, дабы венценосец
смог, если надоест лицезреть обворожительных ведьм, накинуть на бесовское
зеркало. Особые подарки, сдобренные
витиеватыми восточными пожеланиями, поднес посол от своего имени и Филарету
Никитичу.
Раскрыв шахматную доску, Кантакузин показывал недавно открытые начала
игры в "сто забот". Проворно
задвигались фигурки из слоновой кости, стремясь захватить вражеские квадраты.
Филарет заинтересованно следил за рукой
посла, - доверять ей было опасно.
В Грановитой палате важно восседали бояре в шапках отборных соболей
пепельного с черным цвета, что в знак
одобрения наклонялись вперед, и в знак порицания - в стороны. На этот раз
боярские шапки чаще наклонялись вперед.
Решалось важное дело. Кантакузин, как и впредь, представляя султана,
склонял Москву к совместной борьбе с
королевской Польшей и ее злым вдохновителем - империей Габсбургов.
Патриарх благосклонно слушал медовую речь посла и, опасаясь ложки
дегтя, незаметно подмигивал сыну. Царь
помнил тайную беседу с отцом, протекавшую намедни.
Подготавливая по наказу везира Осман-паши большую войну Турции с
грозным Ираном, Кантакузин намеревался
с помощью Москвы отгородить Турцию от казаков. Запорожские казаки помогали
королю Сигизмунду Третьему в битвах
его с турецкими ортами, значит, надо было заручиться согласием царя Михаила
совместно обрушиться на польское войско,
сокрушить его и заодно покончить с Запорожской Сечью.
