Кровавая слеза скатилась по щеке казака.
- Во славу Мухаммеда, два!..
"Что орлик без крыльев?!"
- Во славу Османа, три!..
"Что клинок без руки?!"
- Во славу Мурада, четыре!..
"Что ярость без мести?!"
- Во славу Хозрева, пять!.. Во славу...
Внезапно венецианец-моряк, прикованный к веслу слева от Бурсака,
побелел, как нож в горне, изогнулся и плюнул
в лицо дозорщику. Не торопясь, турок широким рукавом провел по одной щеке, затем
по другой, спокойно вынул из ножен
ханжал, повертел перед своим приплюснутым носом, будто очарованный кривым
лезвием, и внезапно метнул его.
Пронесясь над банками, клинок врезался в сердце венецианца. Вопль вырвался из
груди несчастного. Он судорожно
ухватился за рукоятку, силясь вытащить ханжал, и, обливаясь предсмертным потом,
рухнул на весло.
Всадив плевок в лицо мертвеца, дозорщик, бормоча себе под нос: "Шангыр-
шунгур", спокойно зашагал по куршее,
помахивая плетью.
Шепча молитву пересохшими губами, бедуин из Туниса, натужась, вновь
налег на бревно. Грек-корсар из
Эгейского моря, прошептав заклинание, похожее на проклятие, тотчас навалился на
опостылевшее весло всей грудью.
Призывая гнев двенадцати имамов на нечестивцев-турок, персиянин из Луристана,
злобно косясь на русского казака,
впалой грудью надавил на весло, вытесанное, по его мнению, из анчара - ядовитого
дерева. Ни слова не промолвил Вавило
Бурсак, плюнул на руки и одновременно с другими снова втянулся в каторжный труд.
А рядом с ним, повинуясь веслу, то
откидывался на банке назад, то подавался вперед мертвый венецианец. Когда еще
его отцепят от весла да вынесут наверх? И
казачий атаман продолжал грести с мертвецом заодин. И чудилось, тлетворный дух
уже исходит от убитого красавца, и до
спазм в горле хотелось хоть на миг ощутить, как лучшую отраду, запах ковыльного
поля и припасть к играющей блестками
воде Тихого Дона...
Негр из Занзибара сверкнул синеватыми белками, достал деревянного божка
Бамбу, держащего вместо жезла зуб
крокодила, остервенело дернул за медное кольцо, продетое через нос божка, и
оторвал ему голову, набитую ракушками.
Черные пальцы судорожно вцепились в весло.
Барабанщики продолжали нещадно колотить в тулумбасы, толстые буковые
палки так и подскакивали вверх и
опускались на туго натянутые кожи под громовые раскаты труб, приглушая заунывную
песню невольников-гребцов.
Символом турецкой империи была катарга: внизу произвол тирании, в
постоянной мгле свист смертоносного бича,
издевки над невольниками; наверху, под сенью полумесяца, переливы золотой парчи
на важных пашах, наслаждающихся
дарами солнца и земли, алмазы, как застывшие слезы, впаянные в рукоятки и ножны
великолепных ятаганов, тень от
которых лежит на отрогах Македонии, на аравийских песках, на берегах Анатолии, у
подножий пирамид Египта. И раскаты
труб и барабанов, заглушающих выкрики и вопли.
Когда катарга приблизилась к посольскому кораблю и с одного борта
перебросили на другой широкий трап,
украшенный гирляндами роз, Семен Яковлев мысленно перекрестился и, соблюдая свой
чин, неторопливо и с достоинством
перешел на султанскую галеру. За ним, "сохраняя важность хода, не раскидывая
очей, руками не махая и не прыская
ногами", последовал подьячий Петр Евдокимов. Так же степенно, помня наказ: "Дабы
государеву имени никакого
бесчестия не было", взошли на катаргу иные посольские люди - кречетники, писцы,
свитские дворяне, стрельцы и
различные слуги. На груди у всех красовался двуглавый черный орел с короной,
скипетром и державным яблоком.
Выпорхнувший из Византии, он как бы с удивлением взирал на Царьград,
ощерившийся, как копьями, стройными
минаретами, взметнувший ввысь, как щит, свинцовый, с золотым алемом на вершине
купол мечети Баязида II, наследника
и сына Завоевателя*, поправший древний форум Тавр, как попирает конь своим
копытом обломок рухнувшего мира.
______________
* Мохмед II Завоеватель - турецкий султан в 1451-1481 годах. В 1453
году захватил Константинополь.
Меркушка незаметно подтянул сапоги, сдвинул шапку набекрень и, уже
позабыв о песне: "Может, приснилось
наяву?" - в самом благодушном настроении вступил на трап. Он любил впервые
ощущать себя в новых городах и странах.
Всегда предстанет перед глазами дивное: то сооружение, похожее на корабль, -
поставь паруса, и понесется по воздуху легче
золотистого облачка, то залив, похожий на площадь, - раскинь цветники, а фонтаны
сами ударят; то множество столбов, -
набрось сверху ветвей и гуляй себе в мраморной роще.
О турках слышал Меркушка многое в кружале, что на бережку Неглинной, от
стремянного того Чирикова,
пристава, который был приставлен еще лет пять назад к турецкому послу, но видеть
их не видал. Лишь раз на Ордынке
гоготал над медведем, изображавшим турка: ходил Топтыгин на задних лапах, в
тюрбане, свернутом из желтого заморского
сукна, в красных штанах с серебряным шнуром, и ревел, как недорезанный, когда
его величали басурманом. Но какой же это
турок, если и одной жены не имел косолапый, получал от поводыря палкой по лбу,
как любой холоп, вежливо выдувал с
полкадки вишневого сока и, раскорячившись, танцевал на бревне, как баба на
ярмарке?
