лесть. Уже казалось им: Саакадзе прав, именно на княжестве лежит великое
бремя обновления царства; его опорой и украшением будут возрожденные в своем
блеске знамена владетелей. И уже каждый норовил попасть в поле зрения
Саакадзе, громко шептал своему соседу о зоркости Великого Моурави, об его
снисхождении к некоторым недальновидным, - и тут каждый отчетливо произносил
фамилию кого-либо из князей, сидящих поодаль.
Но льстивый шум не обманул Саакадзе, не укрылось сомнение наиболее
влиятельных, он решил окончательно обезоружить их:
- Кто из грузин не знает: с чужого верблюда не споря слезай. Если
Луарсаб вернется, благородный Кайхосро первый воскликнет: "Любимый царь, я
свято охранял твой трон, прими его и владей!" Зачем нам связывать свое
будущее, пусть владыка благословит Кайхосро на два года правителем Картли.
Испытаем, как он себя покажет, потом станем венчать на царство.
Намек Саакадзе, что фамилия Мухран-батони только временно возвысится
над ними, окончательно успокоил князей. Лишь Цицишвили, Липарит и
Джавахишвили по-прежнему не доверяли Моурави, но они поняли - решение
княжеством принято...
В палате нарастал гул, церковные азнауры выстроились в два ряда от
дверей к престолу. Прислужники зажгли разноцветные лампады и вокруг
возвышения - светильники на высоких подставках.
По знаку тбилели двери распахнулись, седой монах вынес на фиолетовой
бархатной подушке митру - венец католикоса, за ним в черных торжественных
облачениях следовали настоятели монастырей.
Осенив себя широким крестным знамением, тбилели поднял митру,
увенчанную крестом на золотом глобусе. Засверкало множество алмазов,
яхонтов, изумрудов, рубинов и жемчужных нитей.
Католикос, приняв митру, возложил ее на себя, Моурави преклонил колено.
За ним - князья. Подняв крест, католикос возвестил:
- Мы, во Христе, католикос Картли и святые архипастыри, вырешили: по
древности и достоинствам предков и прародителей возвести на престол
Багратидов верного сына церкви Иверской, душой возвышенного и десницей
сильного Кайхосро из достойного рода Мухран-батони. Да прославятся деяния
его в вечности! - Аминь! - колоколом ударило в палате...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Димитрий продолжал горячиться:
- Камни с ума сошли! Полтора месяца, словно лягушки, не только вниз, но
и наверх скачут!
Крепостные стены казались заброшенными. В опаловом мареве персидское
знамя повисло бесцветным лоскутом. Молчаливо высились десять башен передней
стены, а за ними вторая линия башен и укреплений.
Саакадзе оглядел мрачный Табори и, круто повернув вправо, поехал на шум
падающей воды. За ним тронули коней Димитрий, Даутбек, Дато, Гиви и Эрасти.
Из сторожевых башенок, воздвигнутых Димитрием вокруг крепостной горы,
выскакивали дружинники и приветствовали Моурави поднятием копий. Сотники
спешили успокоить Димитрия: минувшей ночью черт не бесил охрану пляской
камней.
Разъяренный поток низвергался с крутой скалы. Кони жадно прильнули к
вспененной воде. Внимание Саакадзе привлекла полуразрушенная сакля по ту
сторону Инжирного ущелья.
Димитрий пожал плечами: он обшарил все расселины в горах, примыкающих к
цитадели. Хозяин сакли - старый пасечник - медом славится, пчелы его
лакомятся цветами сада эмиров, а сам он закусывает налогами с меда.
Саакадзе предложил направиться к пасечнику: о таком эмирском меде он
еще на багдадской стене мечтал.
Кони привычно взбирались по тропе, заросшей орешником и кизилом. Пряный
запах жасмина и роз наполнял ущелье. Внезапно встревоженно заметался рой
пчел. Из-под навеса в середине пчельника вышел сухощавый старик с
красно-желтой бородой, приложил ладонь к глазам, вглядываясь в подъезжающих,
и, узнав Саакадзе, суетливо закланялся, умоляя отведать меда.
Словно не заметив тревоги пасечника, Саакадзе стал расспрашивать его о
темных и оранжевых пчелах, посоветовал приобрести белых мегрельских -
хороший дают воск. Пасечник пустился рассказывать о жизни пчел, о
соперничестве маток, о пользе, какую приносят пчелы садам в дни опыления.
- Вардан Мудрый внук тебе или племянник? - неожиданно спросил Саакадзе.
- Его жена - моя дочь, батоно... - смешался пасечник.
- Богатый купец, а отца в какую скорлупу бросил, - сочувственно
посетовал Саакадзе.
- Только летом живу здесь, батоно, пчел очень люблю, они безгрешные.
- Воск богу продаешь, а мед - черту?
И, уже не обращая внимания на старика, Саакадзе повернул коня к спуску.
Димитрий беспокойно заерзал в седле, нащупывая рукоятку шашки:
- Ты что, Георгий? Думаешь, этот пчелиный пастух медом подмазывает
Шадимана?
- Нет. Думаю - воском вощит.
Дато чуть с седла не свалился. Эхо в ущелье подхватило раскатистый
смех.
Проехав Банный мост, они свернули на улицу Красильщиков. Обычно шумная
и пестрая от холстов, развешанных во дворах и на плоских крышах, улица
сейчас была молчалива и скучна. Даутбек с досадой махнул нагайкой - амкары
жаловались ему, что уже второй месяц нечего красить.
