Великий Наполеон полностью

Шампанское – шампанским, но были, однако, и еще более насущные предметы (что бы ни думали на этот счет гвардейские офицеры), которые закупались за границей. Кофе, чай, сахар стоили теперь тоже вчетверо дороже – и все из-за запрета на торговлю с Англией, причем запрет этот Наполеон разрешал и нарушать в тех случаях, когда французским промышленникам требовался хлопок или красители вроде индиго.

В 1811 году во Франции грянул экономический кризис. Резко упал спрос на товары, производившиеся во Франции на экспорт. В сущности, это был эффект «бумеранга» – огромные поборы и контрибуции, разорявшие и побежденных, и подневольных «союзников», снижали их покупательские возможности. K этому добавлялись сокрушительные потери для их экономики, по необходимости следовавашие из «континентальной блокады», – но Наполеон связи между вздорожавшей до 12 рублей бутылкой шампанского и падением спроса на него в Москве и в Петербурге не усмотрел. А вот в попытке Александра как-то поправить дела со стремительно падающим курсом русского рубля он, напротив, усмотрел злостный подрыв самой идеи «континентальной блокады». И раздражение его еще и усилилось после введения в России запретительных тарифов на предметы роскоши. Сам он мог, по выражению К. Нессельроде, «…вводить штыками трианонский тариф…», но своему «союзнику» и «партнеру», Александру Первому, он вообще, в принципе, отказывал в праве вводить тарифы, выгодные его собственной стране. Прибавим к этому удивительную бестактность – постоянным мотивом Наполеона в его беседах с русскими послами была та мысль, что вот «…Павел Первый был победоносен в Италии, а приобрел только долги…», в то время как Александр, проиграв Наполеону две войны, приобрел и Финляндию, и кое-что в Белостоке, и в Галиции, и в Молдавии – а все потому, что Наполеон хорошо к нему отнесся…

Ну что сказать? Еще в давние времена у кадета Буонапарте в Военной Школе в Бриенне отмечалась прискорбная нехватка светских способностей.

Понятно, что вести, приходящие из Парижа, в Петербурге вызывали тревогу. Несмотря на то что Чернышеву пришлось уехать, куда более важный источник политической информации продолжал существовать – Е.В. Тарле отмечает, что основные дела в Париже велись не через Куракина, а через Нессельроде. Он только не уточняет того, в чем они состояли, а состояли они главным образом в получении сведений от Талейрана, который к сведениям присоединял и дельные советы.

Мысль о том, что с новым наследным принцем Швеции Карлом-Юханом, бывшим столь недавно французским генералом Бернадоттом, можно столковаться, возникла не без его содействия [2].

Когда шведы выразили желание поставить кого-либо из лиц, близких к Наполеону, в качестве наследника своего бездетного короля, он подумал было об Эжене де Богарнэ. Но шведы предложили Бернадотта – и он не стал настаивать на своем. Есть версия, что Наполеон полагал, что, несмотря ни на что, он может положиться на то, что Бернадотт «…поведет себя как француз и как швед...» – будет в союзе с Францией и постарается вернуть совсем недавно отобранную у Швеции Финляндию. Он сильно недооценил своего бывшего маршала… Очень быстро свежеиспеченный «верный лютеранский кронпринц Швеции, Карл-Юхан» (еще столь недавно бывший удалым гасконцем, номинальным католиком и убежденным республиканцем), Жан-Батист-Жюль Бернадотт понял, в чем состоят его истинные интересы. С Александром у него завязались вполне дружеские и даже доверительные отношения, чему немало способствовал граф Густав Армфельт (иногда его именуют Армфельдом), который в качестве «шведа с поместьями в Финляндии» сперва с русскими воевал, а потом в качестве «шведа с поместьями в Финляндии» начал сотрудничать, и даже в такой степени, что перешел на русскую службу [3]. Он много помогал Александру и в делах военных, и в делах дипломатических, и даже в плане построения толковой администрации, традиционно слабом пункте в устройстве русской государственной машины.

Вот как он писал в доверительных письмах из Петербурга: