— А скажите — как быть человеку, ежели ему приспичило? Всякое же бывает. С физиологией не повоюешь. Ей сколько не приказывай, а иной она не станет. Природа-с.
— Да. Бывает. Но ссать в подворотнях это… — скривился Каганович.
— А где же этому бедолаге еще пристраиваться? Уж не на улице ли?
— Ну…
— Проблема это комплексная. И виновно в нем намного больше людей, нежели можно подумать на первый взгляд. Тут и сам исполнитель, конечно. Но ведь город большой. И тебе не всегда можно дойти до сортира. А на людях, допустим в сквере, справлять такие дела стыдно. Девицы же смотрят. Да и вообще. Но куда идти? Общественных туалетов то нет. Те люди, что наверху сидят, о них не подумали. Ибо сами с такой нуждой обычно не сталкиваются. И жизнь видят либо из окна своего кабинета, либо из окна автомобиля. У них все хорошо. Плохо у тех, кем они управляют.
— Ну так-то да.
— Но ведь люди как-то оказались у власти. В демократических странах их выбирают сами граждане. В монархиях или диктатурах — назначают. Суть от этого не меняется. Их кто-то на эту должность ставит. И этот кто-то отвечает за то, как сей чиновник трудится. Вот и выходить — нассал в подворотне один, а виновато общество. Слишком много слоев и взаимосвязей. А почему виновато? Потому что, как я выше сказал — разруха она не в сортирах, она в головах.
— Тут уж вы хватили. Слишком все глобально как-то выходит…
Это была их первая встреча в таком формате. И заходили они на важную беседу издалека…
Каганович, сидевший с 1925 года на Украине к концу 1927 года уже вошел в терминальную стадию конфликта с местными националистами. И искал отчаянной поддержки в центре.
Изначально он опирался на Сталина, но тот не стремился ограничивать «оборонительный национализм» УССР. И спускал все на тормозах, но и не говорил «нет». А в оригинальной истории в конце концов сделал окончательный выбор не в пользу Кагановича, сняв его с должности. Теперь же, когда Иосиф Виссарионович выбыл из игры, тот решил обратиться к Фрунзе. Тем более, что нарком и сам находился в достаточно натянутых отношениях с украинской компартией.
Лазарь Моисеевич был не шибко образованным, мягко говоря. Как и большинство революционных вождей. Но был безумно энергичным, решительным и крайне деятельным. Более того, что крайне важно, полностью разделял позицию Фрунзе и Дзержинского по национальному вопросу. Ибо национализм не признавал ни в каком виде. Хотя и был вынужден мириться с тем положением дел, какое имелось. А позиция по НЭПу и образование выглядели вполне поправимыми аспектами. Во всяком случае, куда менее значимыми, нежели национальный вопрос.
Вот Фрунзе и решился на сближение с этим крайне энергичным персонажем. Может быть не самым влиятельным, но чрезвычайно удобным на практически любом направлении. Если к нему приставить толкового помощника, разбирающегося в порученном вопросе, то он был способен лбом тоннели прокладывать…
Плавно беседа перешла на тему Украины. И, почти сразу, коснулись производств. Это было, по большому счету, неизбежно.
— Я понимаю, Михаил Васильевич, ваши опасения. Украина действительно очень уязвима. Но нельзя же так — на голодном пайке. Вы ведь совсем уж режете ножом по живому без всякого наркоза. На Украине это вызывает растущее недовольство.
— Разве моя задумка поставить в Днепропетровске большой автомобильный завод, а в Запорожье большой тракторный — это голодный паек?
— Разумеется! Это воспринимают как кость, брошенную голодающему. Подачку. Вы же понимаете, что украинская компартия желает больше. Намного больше. И ей нужно как-то управлять, что становиться с каждым днем сложнее. Например, судостроение. При царе Николаевские верфи гремели на всю страну. А сейчас?
— Гремели чем? Тем, что отличались крайне низким качеством строительства и постоянно срывали сроки?
— Это частности.
— Это не частности. Если бы не турки, то при царе дешевле бы было строить на севере — в Санкт-Петербурге и перегонять на юг. Сейчас тоже. Но мы ни тогда, ни сейчас этой возможностью не обладаем. Поэтому вынуждены возиться с южными судостроительными верфями.
— Но вы начали строительство большой судоверфи в Новороссийске, а не в Николаеве. Ну или хотя бы в Мариуполе.
— Да. В Новороссийске. Потому что он в должной мере удален от любых вражеских границ. Разве что какую-то угрозу представляют турки. Но они такие вояки… — сделал Фрунзе пренебрежительный жест рукой.
— И все равно, я прошу вас — изыщите возможность. Это становится попросту опасным.
— Опасным? — вклинился Дзержинский. — Чем же?
— Начали ходить плохие разговоры. Очень плохие. При мне, понятно, помалкивают. Но…
— Что?
— Мне стали доносить, что с польской стороны стали появляться люди. И с ними ведутся опасные беседы. Обсуждается гарантии отделения УССР от Союза.
— Этого следовало бы ожидать. — тихо покивав, констатировал Фрунзе.
— Нужно что-то делать. Потому что я не в состоянии остановить эту катастрофу.
