— Прости! — тихо прошептала она. Она скрестила руки перед собой, пряча грудь. — Пракна, прости меня…
— Тише, — прошептал Пракна. Он осторожно ухватил край простыни и укрыл ее. Не решаясь к ней прикоснуться, он нерешительно мялся у кровати. — Отдыхай, Джлари. Просто отдыхай. Я дома.
Джлари поспешно кивнула:
— Да, дома. Ты со мной. Ты останешься со мной. — Она упорно не открывала глаз. Натянув простыню, она спрятала под ней свое полное стыда лицо, закрыла накрашенные губы. — Не оставляй меня.
— Конечно, — легко пообещал Пракна, — Я посижу с тобой. Мы просто посидим рядом, правда?
— Не оставляй меня! Ни сейчас, ни потом. Никогда.
— Никогда — это очень долго, любимая.
— Теперь здесь Шакал. Он займется Наром вместо тебя. Мы сможем быть вместе. Наконец.
Пракна отвернулся. Он не хотел, чтобы Джлари увидела его лицо. Все закончилось слишком быстро — ее веселое настроение, интимная трапеза, ароматы… Слишком скоро он снова увидел ту жену, которую оставил, уезжая из дома. Он восхищался ею и ее мужественной попыткой перемениться — но в то же время мысленно проклинал ее и ее раненое сердце. Это уже было не горе. Это больше походило на безумие — и Пракна понял, что его жена никогда не станет той женщиной, на которой он когда-то женился.
— Не надо ни о чем говорить, любимая, — сказал он. — у нас обоих был трудный день. Просто засыпай. Я посижу с тобой. Если хочешь, поговорим утром. Я поведу тебя погулять.
Джлари открыла глаза и в мгновенном просветлении улыбнулась ему.
— Мне очень жаль, — призналась она. — Честно. Я не та женщина, какая тебе нужна.
— Ты всегда была именно той женщиной, которая мне нужна, — ответил Пракна. — Именно поэтому я всегда к тебе возвращаюсь. Ты притягиваешь меня через полмира, Джлари.
Его жена тихо рассмеялась:
— Ты и правда всегда возвращаешься! Иногда я не могу понять почему.
— И не пытайся понять, — ласково проговорил он, осмеливаясь взять ее за руку. — Я всегда буду к тебе возвращаться.
— Тебе больше не нужно уезжать. Шакал может поработать за тебя. — Она говорила горячо, умоляюще. — Пусть теперь воюет молодежь, муж мой. Давай просто побудем вместе. Неужели это так уж невозможно?
Пракна онемел.
— Джлари…
— У Шакала хватит ненависти за всех нас, — напомнила ему она. — Ты сам мне это говорил. Ты ему не нужен, Пракна. А мне нужен.
— Я нужен памяти моих сыновей, — заявил Пракна. — Я не могу допустить, чтобы за них отомстил посторонний человек. Это мой долг. И моя честь.
Джлари кивнула. Это был неоспоримый довод, и она это поняла.
— Я люблю тебя, — просто сказала она. — Кроме тебя, у меня нет ничего.
Пракна поморщился. Это относилось к ним обоим. Джлари поистине была его лучшей половиной. Вторая половина окаменела и умерла, и ею двигала только жажда мщения. Но ему не хотелось расставаться с этой половиной — не совсем хотелось. Он желал вернуться в Лисе с головами нарцев у пояса и провести остаток своих дней рядом с Джлари в уверенности, что он сделал все, на что был способен. На Лиссе его называли героем, но он считал, что это еще надо доказать. Его сыновья требовали от него поступков.
— Закрой глаза, — попросил он жену. — Мы увидимся утром.
— Ты останешься со мной? — спросила Джлари.
— Если хочешь.
Джлари кивнула и закрыла глаза. Пракна сел на край постели рядом с ней, глядя на нее при свете луны. Поначалу ее дыхание было учащенным, но вскоре успокоилось и замедлилось. Напряженное лицо расслабилось и снова стало прекрасным. За несколько коротких минут она заснула, уйдя в какую-то неспокойную страну снов. Пракна осторожно поднялся с кровати. Джлари тревожно пошевелилась, но не проснулась. Он тихо прошел к двери и открыл ее. На столе в гостиной лежал георгин, который он привез ей. Он взял цветок и мгновение полюбовался им, а потом неслышно вернулся в спальню. Джлари во сне отвернулась от него. Он посмотрел на нее, а потом положил рядом с ней на подушку свой ароматный подарок. При этом в его голове зазвучала знакомая песнь из мавзолея. Это была мрачная песнь — молитва, которую произносили всякий раз, когда клали у памятника дары. Почему-то она показалась ему уместной и сейчас, когда он смотрел на жену.
— Цветы мертвецам, — прошептал он, а потом повернулся и ушел из спальни.
Шани Вэнтран оказалась такой же независимой особой, как ее мать и отец. Она не ела, когда Симон приносил ей пищу, не засыпала, когда темнело. Постоянная качка не вызывала у нее морской болезни, но ее рвало всякий раз, как Симон пытался ее накормить. Она унаследовала не только глаза Ричиуса, но и его умение злиться. В глазах Симона эта годовалая девочка была настоящим исчадием ада, и справиться с ней он не мог.
