Предательство.
– Не может быть! – ахнул он. – Зачем Симону понадобилось плыть на Лисе? Я не отдавал такого приказа!
– Клянусь, это правда! – повторил боцман Даре. – Все, до единого слова. Даркис захватил командование судном и заставил нас плыть к Лиссу. И там мы его оставили. – Молодой человек презрительно улыбнулся. – Этого вшивого пса! Он предал нас – и по вашему приказу, сэр! Он это сделал, и я буду утверждать это до самой могилы!
– Мне очень жаль, граф Бьяджио, – добавил Келара, – но это правда. Мы подобрали Дарса и сразу же поплыли к Кроуту. Я думал, что вы захотите как можно быстрее услышать эту новость.
Бьяджио молчал. Келара вопросительно посмотрел на него:
– Милорд?
– Да, да, – прошептал Бьяджио. – Конечно, ты сделал все как надо, капитан.
Келара с Дарсом недоуменно переглянулись. Бьяджио едва их видел. Он был словно в тумане. Он был раздавлен их известием – в эту минуту не смог бы даже встать с кресла. Симон его предал. Эта мысль была мучительной. О гибели Симона думать было больно, о предательстве – невыносимо.
– Спасибо, капитан Келара, – проговорил он наконец. – Однако вам следует вернуться и продолжить патрулирование.
– Да, милорд, мы так и сделаем, как только приготовимся. Мы возьмем кое-какие припасы и отправимся обратно. Я подумал, что мы могли бы отдохнуть один день или взять свежих людей с других кораблей.
– Как хочешь, – рассеянно ответил Бьяджио. Боцман Даре шагнул вперед.
– Сэр, – неуверенно сказал он. – Мне бы хотелось вернуться с «Быстрым». Я хочу отомстить этим лисским свиньям, насколько это в моих силах. С вашего позволения…
Граф Бьяджио поднял голову,
– Месть? – с горечью переспросил он. – Конечно. Почему же нет? Если у Келары найдется для тебя место, то я разрешаю тебе плыть с ним. Мсти сколько хочешь, моряк. Упивайся местью.
Двое моряков вежливо поклонились и вышли. Погруженный в печаль Бьяджио услышал, как закрылась дверь. Никогда ему не было так одиноко. Он посмотрел на рюмку – она была пуста. Он рассеянно посмотрел в окно, но в саду никого не оказалось. За стеклянными дверями была только тишина – не слышно было даже далекого птичьего зова. К Кроуту приближалась зима, готовясь замуровать его льдом.
– Зачем? – прошептал Бьяджио. – О мой милый друг! Зачем ты это сделал?
Ответа не было. Он дал Симону все, включая Эрис. Он осыпал своего любимого друга подарками. У него была полная свобода, роскошные одежды, масса дорогих украшений… И все-таки Симон его предал! Как множество глупцов до него, он подпал под чары Ричиуса Вэнтрана. Бьяджио смахнул со стола рюмку, которая ударилась о стену и разбилась, а потом встал с кресла, резко отодвинув его назад.
– Как ты смел так со мной поступить? – взревел он. – Я – граф Ренато Бьяджио!
Бутылка с хересом оказалась возле книжного шкафа. В ярости граф поднес ее к губам и начал пить огромными глотками, заливая вином атласную рубашку. К чертям манеры. Ему было наплевать, что о нем подумают. Эта игра давно стала неинтересной. Теперь он пил, как матросы Никабара, непрерывно и не переводя дыхания, пока не осушил всю бутылку. А потом швырнул бутылку в стену, попав в бесценную картину, безнадежно испортив ее осколками и пятнами.
– О, я с тобой не закончил, Симон! – пророкотал он. – Я любил тебя. А ты меня отверг!
Он быстро оглядел комнату, ища, чего бы разбить. Ближе всего к нему оказался бюст Аркуса из слоновой кости. Бьяджио двинулся к нему, внезапно преисполнившись ненависти к своему прежнему наставнику. Захрипев, он поднял статую с пьедестала и бросил ее сквозь двери, ведущие в сад. Стекло брызнуло во все стороны.
– Будь ты проклят, Аркус. И ты, и Симон!
Бьяджио не владел собой и понимал это. Херес прожигал дыру у него в желудке, пробираясь к мозгу. Это было сладкое безумие, и граф не пытался с ним справиться. Он был во власти отвращения и муки безответной любви. Однако буйство и крики не помогали ему прогнать нарастающую боль. Перед глазами вставали образы – Эллианн, жены, которая его бросила, и Аркуса, императора, который ушел от него в смерть. Но больше всего он думал о Симоне – и образ этого человека обжигал его и терзал его сердце. Огромная стена, которой окружил себя Бьяджио, начала разрушаться, а вместе с нею пропадала власть над собой.
– Делаешь мне больно? – прорычал он. – Нет, Симон! Это я сделаю тебе больно!
В слепой ярости он выбежал из комнаты, и слуги, попадавшиеся ему на пути, шарахались в стороны. Он мчался вперед, отшвыривая всех, кто не успевал посторониться. На Кроуте у Симона почти ничего не было. Конечно, у него было какое-то имущество, но оно ничего не значило – Рошанн почти не живет дома. Бьяджио подумал было сжечь его одежду, выбросить его безделушки в воду и запретить произносить при нем его имя. Но чем это повредит его другу – предателю? Ничем. А Бьяджио хотелось ему повредить. Граф находился в пограничном мире между здравым рассудком и сумасшествием: голова у него оставалась достаточно ясной, и он мог думать, но остановить себя не смог бы.
