Оклемавшиеся донские послы, с таким же знаменем и крепкой конной охраной, поскакали домой — поднимать и вести на подмогу царевичу Дон. Только атамана Корелу Дмитрий не пустил от себя, опасаясь уже рисковать доказавшим свою бесшабашность и преданность сердцем. Мнишек и Вишневецкие переглянулись тревожно при виде вступившего в тесную царскую свиту лихого донца. Корела в свою очередь живо разглядел, что в окружении Дмитрия вельможные литовчины и поляки имеют совсем иной вес, чем дворяне-изгои Москвы. Всюду следуя за государем, «свои» лишь собачатся между собой, мешая друг другу ластиться к «батюшке-принцу» и ляхам. Кореле стало неловко. А присутствие рядом с царевичем двух капелланов-латынцев даже насторожило Андрея, ему вспомнились гневные предупреждения Острожского.
Не умея юлить и высматривать, казак высказал прямо свои опасения Дмитрию. Но тот немедленно растолковал атаману, что, пока в его воинстве преобладают поляки, к ним должны прилагаться ксёндзы. А поскольку «капланы сии» — слуги римского папы, то держать их вдали от особы своей, между острыми запахами и языками солдат не годится. Вот когда православных в отряде соберётся поболее (например, Межаков приведёт с Дону несколько тысяч друзей) — вот тогда можно будет позвать и родных византийских отцов.
Атаман несколько успокоился.
— Да по мне хоть и не заводи попов, — непонятно для самого себя буркнул он, — лишь бы ксёндзов не было.
На Дону в то рисковое раннее время не строили ещё совсем церквей. Но Корела боялся, что если научат его теперь креститься по-римскому слева направо, то придётся снять восьмиконечный маленький крест, сохранивший тепло материнских ладоней и спасавший всегда атамана от бед, и отвернётся навек от него степное доброе солнце, которое с детства — соборный алтарь для казака.
Как-то воины различили неподалёку от шляха скрытый в светлом березняке яркий рыдван. Из-за тонких стволов молодой рощи на походную колонну взглядывали амуры и фантастические птичьи хвосты, резанные по золочёному дереву каретицы. Иные пытливые рыцари хотели уже, подскакав, выяснить что-нибудь о здоровье и чине лесной важной особы, но опытный князь Адам отсоветовал: он вспомнил, что в таких бричках гуляют обычно по свету шпеги[83] испанского кардинала. Чуть где забрезжит война или тайная склока, они тут как тут. Шпеги — ехидные, дикие, всем известно: знакомства с ними лучше не заводить.
Рыцари послушались Адама Александровича, — не тревожа испанцев, проехали мимо, осторожно косились в сторону прячущегося возка. Но едва последний жолнер, проследовав, скрылся за поворотом пути, великолепный рыдван, качаясь на коленчатых пругах, выдрался из березняка и покатил вслед войскам.
В пределах Львовщины отряд двигался пёстрой, нестройной колонной, без прапорцев и командиров. С выбором начальников не торопились, так как войско ещё нагоняли бойцы-ветераны, один другого страшнее и опытнее. Лишь в Глинянах, крайнем, самом восточном имении Мнишка, воеводы решили созвать круг.
Посередине майдана установили широкий стол, накрыли алой парчой; на стол поставили лавку для высших людей войска, закутали лавку зелёным атласом и прибили к ней, как корабельную мачту, древко стяга Дмитрия (с чёрным на алом двуглавым и четырёхкрылым орлом). На звук бубнов и сурен[84] подошёл и возлёг по майдану отряд.
Драбанты[85], одетые испанцами и гайдуками, подсадили на эти подмостки князей Вишневецких (Адама, Константина, Михайлу) и воеводу-старосту Ежи Мнишка; Дмитрий, так и не смогший привыкнуть к необходимости мелкой подмоги слуг, сам запрыгнул на сооружение.
Знать присела под флагом, прислушалась к шуму оружия и голосов, пошепталась. Мнишек, кашлянув, встал. Бубны и барабаны умолкли. Бряки сабель и ружей ещё не могли присмирнеть.
— Панове гусары и аркебузиры! Товарищи реестровые казаки! — начал воевода-староста.
— Шибче! Громче шепчи! Не слыхать! — завопили из задних рядов.
— Говорю: много в наших отрядах прославленных витязей! — понатужился Мнишек, но его бархатный голос, приученный сладко наушничать, а не набатно звучать, вдруг взлетел до высокого скрипа (по образцу немазаных скоб и проваливающихся половиц). — Разделяйтесь на роты, взводы и подчасти, а начальствовать ими назначьте славнейших панов!
«Рыцарство» расхохоталось, дивясь воеводину писку. Константин Вишневецкий подменил тестя.
— Мы созвали вас, рыцари-братья, на раду! — крикнул он. — Вскоре путь наш пойдёт по владениям недругов нашего дела, а после и за рубежи, в неизвестную Русь. Значит, время для большего ладу похода и удали боя — назначать воевод по войскам — от главнокомандующего до старшины!
— Дмитрия — гетманом!
— Адама Александровича! — оживился, заспорил майдан сам с собой.
— Вишневецких всех разом!
— Царевича! Он в свой край нас ведёт, ему и стяг в руки!
— Молод! Мнишка, старосту!
— Стар! Давай Константина!
— Адама! Свой брат — не продаст!
— Капитана Дворжецкого!
— Дмитрия!
— Мнишка!
