Приблизившись к резной рессорной карете, безоружный Адам Александрович тихо показал кулак кучеру; спрыгнув с коня, кинул ему поводья, молча рванул барочную дверцу кузова и сам сел в кузов.
— Перед всем рыцарством опозорить хочешь?
Дама во фламандских кружевах качнулась в другой угол кареты.
— Для того я испанский возок подарил, чтоб каталась за мной на войну?
— Ты не сказал…
— Ась?!
Женщина синими грозовыми глазами, как умела, жгла князя Адама:
— Ты не сказал, что сочиняешь войну! Как мышь, уполз из Бражни! Люди сказали!.. Что, мало шведских картечей, турецких ножей? Русской дубины ещё не попробовал?
— Гризельда, будет!
— Адам, очнись! Кто нанял меч твой? — пылила супруга так, что на голове её стала потрескивать куафюр «башня», свежая выдумка Маргариты Наваррской. — Наш кухарь или сенатор-лайдак? К твоей своячине съездила — сестрички Мнишки горюют: Димитрий папе под роспись полцарства отдал, что-то с этого выйдет?.. Сенатор, значит, за кровные земли пошёл воевать. А ты-то, ты?! Опять родня твоей саблей, твоей грудью думает жар грести?
— Умолкни, знаешь сама — не в обычае у меня зря бумагу марать, числа, подписи эти, трактаты… Всё, что возьму на аккорд с хода, — моё! Пусть Мнишек звук только против издаст — на манжеты пущу!
— Вишневецкий, послушай, прошу! — не умолкала княгиня Вишневецкая. — Наши имения ближе всех польских земель к азиятской границе! Едва Борис Годунов одолеет, обрушит орды России на край твой. А если Дмитрий начнёт воевать так, как стряпал, — неотвратимо сие!
Адам Александрович дёрнул вбок головой, отбиваясь от доводов гибкого женского разума:
— Поздно, дрожжи взошли. В Лубнах в крайности отсидимся.
— В этом ты весь! — приблизила высохшие сумеречные очи жена. — В Лубнах он отсидится, а остальное гори огнём! Не обо мне, хоть бы о детях подумал, чёрт, всадник вечный!
— Что ты на меня сказала? — попробовал строжничать князь Адам.
— Вишневецкий, оставь эту игру поздорову, — не слушала Гризельда, — пусть без тебя всё жульё, самозванца и гетмана повесят где-нибудь.
— Ты понимаешь, что предложила? — Князь Адам хлопнул на жену большими ресницами. — Езжай зараз до Бражни, сбирай, перевози в Лубну рухлядь свою.
Князь пнул точёную створку возка — вылезать.
— Вишневецкий! — Гризельда стиснула мужу больно запястье.
— А?!
Молчала, смотрела страшно как-то, ненасытимо. Адам Александрович сглотнул в горле.
— Ой…
— Да что?
— Не увижу боле тебя… — Головой упала ему на колени, причёска-«башня» уехала набекрень — среди газовых ленточек, проволок каркаса причёски там и тут заиграла мерцанием седина. — Говорит кто-то, сердце моё говорит: не увижу!..
Князь Адам вырвал руку, выкатился из кареты, быстро сел на коня. Коротко махнул холопу, кучеру Гризельды, плетью, — гони назад!
Брат Костя, Мнишек, Дворжецкий, Бучинский, вся свита принца тревожливым нетерпеливым молчанием встретили князя. Не глядя ни на кого, Адам Александрович подскакал к Дмитрию, отозвал в сторону с марша.
— Что, много гишпанцев в рыдване? — спросил царевич покачивающегося грустно рядом в седле Вишневецкого, подумав: князь позабыл, как начать разговор.
— Там вся Испания, — буркнул Адам. — Царевич, если возьмёшь Русь, латинство не выдумай насаждать. Не слушай шёпоты Мнишка — католик хитёр и туп. Запомни, скипетр московских царей удержит лишь православный.
— Тебе это кардиналисты сказали? — изумился Дмитрий, глянув вслед пыльному облачку — обозначению кареты.
— Я тебе говорю, дупло! Смотри, в бою вперёд не рвись — ты государь, — продолжил наставления Адам Александрович, — но и в хвосте тебе плестись — нехорошо, тем паче в середину не толкайся, там, знай, всего опаснее. Дружину гайдуков я оставляю — зря не транжирь. Ну вот… — князь уместил литую пятерню на голове царевича, пошатал друга вкупе с конём. — Передавай своим латынцам: «Vale!»[88]
И, прежде чем Дмитрий успел поправиться в седле, князь вольной метью полетел прочь, против движения войска.
— Что он сказал? — не утерпел пан гетман, издали наблюдавший беседу, едва ошеломлённый принц вернулся к компании.
— «Вале» сказал…
— Dixit![89] — перевёл иезуит Лавицкий для Корелы, уже понимавшего некоторые слова.
Нагнав ажурный рыдван, Адам Александрович прыгнул на ходу в кузов, откопал в пуфах на сиденье жену, поднял и, гладя по кружевам, лентам, седеющим проволочкам, стал утешать, укоряя:
— Грезочка, эк же ты так промахнулась? Неужто видишь меня? Как же твоё предсказание? Ну полно, полно, жартую, обое глупые мы, ну полно, едем домой.
Годунов, созвав воевод, подчеркнул: по черкасской Литве ходит лёгкий отряд некоего самозванца, угрожая спокойствию южных московских границ. Спрашивается: проходимцы спасаются от Сигизмунда? пробиваются к вольному Дону? или целятся заскочить к нам?
Окольничий Пётр Басманов, малознатный, младший чином, первым высказал соображения: куда бы войско злодея ни шло — на Дон, на Терек ли, — не худо царские рати, подстерегавшие нынешним летом татар в степи под Ливнами, теперь переместить к юго-западным рубежам, чтобы всыпали в случае надобности полку Григория на орехи.
