Пристально, испытующе он взглянул на Агапку, и показалось вдруг, весь отряд опять в сговоре против него, как когда-то на Оке. Старый казак с рыжеватой бородой, будто выцветшей от проседи, ответил невинным взглядом молодых насмешливых глаз. Он радовался теплому крову, свежему хлебу.
— Спаси, Господи, за добро! — поклонился Иван красноярцам. — Пойдем мы! Негоже засиживаться в тепле, когда товарищи у костра! — опять взглянул на Мартынку так, что тот поежился, передернув плечами. — А от бани не откажемся!
— Под горой, где лес валили, много вершинника на дрова и балаган там есть, — посоветовал пятидесятник Первуха. — Ночуйте! Все не под открытым небом.
Возле леса горел костер. У огня на нартах сидел Федька с товарищем. На полпути к ним Иван резко обернулся, схватил толмача за горло.
— Все скажу! — придавленно захрипел тот. — Не своей волей молчал. И не взял бы ни хвоста. Убить грозили!
— Федька сколько украл? — строго рыкнул Похабов.
— Все отдал! Вот те крест! — неловко тряхнул рукой толмач. — Самого пытай! Тарасун выпили весь. И молочные сусленки, из которого его курят. Больше ничего не взяли.
— А ты что знал? — обернулся Иван к Агапке.
Тот безбоязненно взглянул на приказного ясными глазами и расхохотался, встряхивая желтой бородой.
— Вернемся в острог — сыск устрою! — пообещал Похабов. — А до тех пор чтобы никому ни слова!
Мартынка согнулся, переломившись в пояснице. Кашлял и отхаркивал сдавленным горлом.
— Они и тебя порешат! — промямлил со слезливой обидой. — Злы! Говорят, с Похабой не разживешься. Сам, дурак, до седой бороды в бедности дожил и других неволит.
«И то слава богу! — думал Иван, поглядывая на заостренные концы лыж. — Не так уж часто удавалось разойтись с красноярцами миром». По реке мела поземка, вихрясь за торчащими, острыми льдинами. Снег был крепок и хрустел под лыжами. Лес становился все реже. Отряд выходил к верховьям притока, не встретив ни одного тунгусского или промышленного стана.
Через день открылась степь, студеная, бесприютная. Сияло в небе холодное ясное солнце, блестел снег. Вдали виднелись горы.
— Кхе-кхе! — опасливо взглянул на Похабова Агапка. Под его заиндевевшими бровями бесшабашно поблескивали синие глаза. — Кажись, дальше смерть!
Казаки тоскливо озирались на чахлый лес и кустарник, где провели у костра последнюю ночь.
— Лесное отродье! — проворчал Иван, оглядывая открывшийся простор. — Степи не видели!
— К ночи до гор не дойти, — шепеляво зароптали люди, сбившись в кучу. — Замерзнем!
— То я зимой в степи не ночевал! — стал подтрунивать над ними сын боярский. — Наберем сухих конских катыхов и коровьих лепех. От ветра нартами да лавтаками укроемся.
— А как буран?
— Молиться будем. Бог милостив. А заметет — плясать станем. Ночь-другую пережить можно.
Уверенность в словах, безбоязненный вид сына боярского ободрили казаков. А он встал лицом к востоку против ветра, щуря стынущие глаза, перекрестился, сипло запел, обращаясь к Николе, покровителю сибирцев. Казаки стали подпевать и кланяться на восход. Вроде бы потеплел ветер, и солнце засияло ярче.
Шли они на восход до самых сумерек, пока не пропали из виду горы. Ночью, в небольшом углублении, долго жгли траву и кизяк. Наспех перекусили оттаянным хлебом. Из нарт и лыж соорудили тесный шалаш, накрыли его одеялами и шубами. Бросили жребий, кому в какую очередь спать, кому их караулить да бегать вокруг.
Беззаботно похрапывал один Агапка. Двое рядом с ним дремали, пережидая ночь. Еще двое в шубейках бегали вокруг и топали ногами. Едва завиднелись горы, караульные влезли в общую кучу. Иван выбрался из развалившегося балагана. Отыскал свой шубный кафтан. Суставы ныли от неудобного, тесного лежания.
— А что это там? — Федька замер щурясь и указал вдаль волчьей рукавицей.
Все стали вглядываться в пади гор.
— Вроде скот пасется! — шмыгнул красным носом Агапка. — К чему нам здесь сидеть? — задиристо оглядел казаков отдохнувшими глазами. — Краюху за пазуху, на брюхо, отщипывай и жуй на ходу!
— Где скот, там люди! — согласился Иван. — У них погреемся и отдохнем.
Отряд снова двинулся на восход. Скрипели по мерзлой траве полозья нарт. День был ясный и холодный. Какими близкими ни казались с утра горы, только к полудню приблизились к табуну. Раздувая заиндевевшие ноздри, на людей вышел жеребец и угрожающе заржал.
Кони расступались, пропуская путников. Пахнуло в лица кизячным дымком. Завиднелось его веретено на сером холме, выбитом копытами. Показался рубленый братский гэр в шесть стен с плоской крышей. Залаяли собаки.
Из избенки вышли двое в долгополых шубах. Долго приглядывались к приближавшимся людям, затем вскарабкались на оседланных коней, зарысили навстречу.
Мартынка поприветствовал их по-братски, залопотал, сдирая сосульки с редких усов:
— Пусть множится ваш скот.
Казаки с белыми от куржака бородами и ресницами приветливо кивали. Двое ни взглядом, ни словом не показали, что поняли пришлых, глядели на них тупо и равнодушно.
— Бояркан где? — начиная сердиться, спросил Похабов. Распахнул шубу, похлопал рукавицей по золотой пряжке шебалташа.
