Он силился уверить себя, что это в кедраче ветер шелестит лохматыми вершинами деревьев.
Опять полился знакомый голос, утешая:
— Шибко сердитый Эрлик сегодня: так стучал лошадиными копытами, что железный аил его дрожал. Черный остров два раза в Черное озеро погружался… Гнев Эрлика сыпался на меня потоками искр. Ты, наверно, в это время слышал грозу? От ресниц моих не осталось ни одного волоска. Из опаленных глаз моих лились густые, словно кровь, слезы.
Вздохнув облегченно, кам слизнул пену с губ.
— Еле умолил. Согласился Эрлик взять не тебя, а отступника от старины, изменника сеоку Мундус, того, кто увел народ в долину Голубых Ветров, того поганого человека, который носит шубу с волчьим воротником и рысью шапку с малиновой кистью.
Больной слегка приподнялся. Он понял, что кам говорит о Борлае Токушеве.
Шатый согнул руки так, что казалось — держал невидимое ружье:
— Пук — и только. Не будет изменника.
Наклонился к больному, обнадеживающе посмотрел в глаза:
— Никогда не будешь хворать.
Анытпас впервые почувствовал с особенной остротой, как ему хочется жить. Теперь у него и аил свой, и жена есть, еще немного — и свои кони будут. Большой Человек такой добрый, такой заботливый! Сам кам Шатый говорит, что видел на небе зародыши скота, который будет принадлежать ему, Анытпасу Чичанову.
— Не хочу умирать… Сделаю все.
Старики-прислужники подбежали к шаману, неся ему тажуур с водкой и большие куски горячей конины.
Дикий ветер гнал по земле клубы жесткого, старого снега, смешивал со свежим и, высоко подбрасывая, крутил белые вихри. Ветер пошатывал Ярманку, закрывавшего лицо рукавом шубы и пробиравшегося к богатой усадьбе.
«Если Анытпас дома, то спит на кровати. А Яманай добавляет дров в костер, кипятит чай. Ей, наверно, нравится пить чай одной, когда спит нелюбимый, постылый».
Ярманка не мог даже мысленно произнести слово «муж». Он приподнял руку, чтобы посмотреть вперед, но ветер бросил ему в глаза целые пригоршни снега.
«Раздурилась непогода!.. А утро было такое тихое… Но буран мне поможет! — думал он. — Никто нас не увидит, не услышит. Собаки попрятались».
Он ясно представил себе, как откроет двери чужого аила. Яманай увидит знакомое лицо и сразу же бросится навстречу. От неожиданной радости по щекам ее потекут слезы.
Ярманка стукнулся лбом о что-то шершавое, откинул руку. Перед ним — знакомая старая лиственница. Слева — берег реки.
«А-а, теперь знаю, куда я пришел! Немножко вправо и вперед».
Он согнулся, закрыл лицо ладонью и пошел против ветра.
Смеркалось. Снег казался серым.
«Я помогу ей научиться читать книги. Учиться вместе будем. Заведующий говорил, что мало женщин в школе. На одну прибавится… У нее родится ребенок. Мальчик или девочка? Все равно. С моими глазами и бровями, с ее щеками и носом».
Вот и аилы. Кажется, аил Анытпаса крайний? Что это? Не видно искр, не пахнет дымом. С восточной стороны — сугроб.
Ярманка начал ногами отгребать снег, чтобы открыть дверь. «По холодному очагу, по вещам узнаю, что с ней случилось».
Аил был пуст. В нем остался только железный треножник, когда-то поддерживавший казан над костром, и Ярманка подумал, что Яманай с мужем живут теперь в усадьбе. Наверно, беда загнала их туда. А может, сила. Или хозяйская хитрость заманила в капкан.
Он выбежал из аила и направился к усадьбе Сапога.
Ночью глухо стонали горы.
Яманай металась по освещенной комнате, то закрывала глаза, то затыкала уши. Ей казалось, что за дверями злобно выла голодная волчья стая, а по закрытым ставням кто-то с огромной силой бил камнями. Звери разъяренно царапали пол, зубами рвали щепы от дверей. Сейчас они ворвутся сюда, а у нее нет ничего, кроме тупого ножа.
Она вздрагивала и крепко сжимала руками челюсти, чтобы не стучали зубы.
Иногда она бросалась к больному, вытянувшемуся на железной кровати, хотела спросить, зачем их перевели в чужой теплый дом, где не мудрено задохнуться, но Анытпас лежал без движения, закрыв глаза, и только на груди его тихонько приподымалась шуба.
— Почему вдруг такая милость? — вслух спрашивала себя. — До камлания полгода ни одного куска мяса не видела, а теперь хозяин каждый день присылает по бараньей лопатке.
Всякий раз, принимая мясо из рук старой алтайки, гнусавившей: «У Большого Человека о вас день и ночь заботы, болезнь твоего мужа сердце его тревожит», — Яманай чувствовала, что у нее дух захватывало от непонятного страха.
Она прикорнула в уголке, положила обе руки под голову, стиснула зубы и крепко закрыла глаза.
«Говорят: кто сначала подарит, тот после обдерет».
Гром на крыше все сильнее и сильнее. Казалось, горы поднялись и валятся на дом. Теперь бы убежать в аил: там и одной не так страшно, как здесь.
Вдруг — чьи-то шаги. Яманай проворно вскочила и, отвернувшись в угол, прижалась к стенам.
Постукивая обмерзшими кисами, вошла старая алтайка с тощими седыми космами, выбившимися из-под продымленной и засаленной шапки.
— Пойдем со мной, краса голубых долин. Большой Человек тебя зовет.
