Однажды она вышла рубить дрова возле жилья и, потеряв силы, сунулась лицом в снег. Анытпас уволок ее в аил, уложил на кровать и, оседлав коня, отправился к Шатыю.
Он встретил знаменитого кама возле реки. Старик, сопровождаемый прислужниками, спешил куда-то на камлание. Слушая путаный рассказ перепугавшегося Анытпаса, шаман косо посматривал на него и поплевывал между лошадиных ушей.
— Камлать к тебе второй раз не поеду, пока не выполнишь волю богов, — сказал холодно, высокомерно и, хлестнув коня плетью, помчался вверх по долине.
Старики-прислужники, перебивая друг друга, сообщали пастуху:
— Вчера кам снова летал в подземную страну.
— Грозный Эрлик рассердился, выслушать его не хотел. «Если, говорит, Анытпас не отправит ко мне того, кого он должен отправить, то я возьму с земли Яманай. А за ней, говорит, и мужа ее».
Анытпас тупым взглядом смотрел вслед всесильному каму.
Вечером к нему зашел Сапог. Анытпас вскочил и, приветливо улыбнувшись, подумал: «Большой Человек ни к кому в гости не ходит, только в мой аил: любит меня и заботится обо мне».
Зарычал на жену, неподвижно сидевшую у полупотухшего костра:
— Само солнце в наш аил спустилось, а ты, подлая баба, сидишь… Дров добавь, чай вскипяти!
Яманай сонно отвернулась от мужа и, словно не замечая гостя, тихо сказала:
— Все люди — как медведи… Нет никаких сеоков.
Сапог снисходительно махнул на нее рукой:
— С больных спрос мал.
Пастух смиренно раскинул на земле косулью шкуру.
Хозяин важно опустился на подстилку, закурил и, после того как обменялся с пастухом трубками, начал:
— Хорошему человеку всегда счастье летит навстречу. Прошлой ночью я видел сон, будто твоя старая винтовка не метко бьет. Почему ты раньше не сказал мне об этом? Постеснялся? Зря. Я тебе давно бы принес хорошую. — Через плечо сказал кому-то за дверью: — Давай!
Ссутулившись, в аил вошел Ногон, старичок-прислужник с трясущейся челюстью. Положив перед хозяином ружье с набором рожков и кожаных мешочков, он быстро удалился, придержав дверь, чтобы не стукнула.
— Вот, дарю тебе. Эта винтовка не простая. Сильный кам Болтой поселил в нее духа смерти. Мой отец подарил эту винтовку твоему отцу за то, что тот был заботливым пастухом и послушным человеком. Твой отец убил из нее сорок шесть медведей, семнадцать маралов и трех лосей. А перед смертью подарил ее мне. Запомни это. Ты будешь теперь с первого выстрела зверей насмерть валить… Вот тебе припае — порох, пули… Я о тебе забочусь, — продолжал Сапог, — люблю тебя сильнее, чем родного сына Чаптыгана. Я тебе за хорошую работу, может быть, целый табун отдам. Но ты, смотри, никому не говори, что я винтовку твоего отца тебе подарил, а то другим пастухам завидно будет.
Пастух почтительно проводил хозяина за дверь.
Тихое утро, с чисто вымытым небом и пламенеющими вершинами гор, застало Борлая недалеко от старой стоянки. Пегуха, бежавшая впереди, покосилась на заброшенный аил и укоротила шаг.
— Рано нам с тобой кочевать сюда, рано, милая, — заговорил он.
Борлай представил себе тот день, когда все алтайцы, которых баи когда-то оттеснили в каменные ущелья, птицами низринутся в широкую Каракольскую долину. Люди восторжествуют, потому что их много. Они поймут слова нового и великого племени, будут дружны и сильны.
«Это придет скоро: вожаки народа не ошибаются, — думал он. — Все идет так, как они говорят. Слово их крепче камня и дороже золота. Многие не верили, что нам дадут жеребца, я говорил, что получу. И вот получил, товарищ Копосов помог. Бесплатно государство дало».
Хотя под ним был не вороной, о каком мечтал, а гнедой четырехлетний жеребец, но Борлай был доволен: хороший конь! Крепкие ноги, длинная шея!
Пугаясь незнакомых лесных шорохов, Гнедко четыре раза сбрасывал седока, а сам за все шестьдесят километров не уронил ни одной капли пота. Выносливый!
С детства знакомые Борлаю скалы и долины промелькнули незаметно. Это была самая короткая ночь. Казалось, заря с зарей встречались на пушистых снегах подоблачных вершин. И от света до света на горах кураны трубили победу весны, по-новому взбадривающе звенели реки, и звезды, казалось, роняли на землю голубоватые блестки.
Проезжая мимо одной из отар, он увидел пастуха в шапке из козьих лап. Крикнул задиристо:
— Эй, байский хвост! Опять у Сапога овец пасешь?
Таланкеленг повернулся, напоминая собаку, которая при каждом окрике поджимает хвост.
— Долго не принимал меня Большой Человек, но смилостивился, — пробормотал он заученную фразу, много раз повторенную при встречах со знакомыми.
— Сколько он тебе платит?
— А не знаю, — смущенно ответил пастух, глядя на небо. — Прокорм дает — и ладно.
Борлай покачал головой и с глубоким сожалением вымолвил:
— Эх, Таланкеленг, Таланкеленг! Мог бы ты стать братом добрых людей, в новое племя приняли бы тебя, а ты стал байской собакой. Как тебе прикажут, так и лаешь.
