Лето стояло теплое, солнечное. До сентября, когда день убывает на целый аркан и жухнет хвоя на высоких лиственницах, не было инея. Колосистый ячмень вымахал на жирной земле чуть не в рост человека, ощетинился и стал быстро желтеть. В это время его прихватил первый заморозок. Зерно было щуплое, блеклое. Но Утишка целыми днями ходил по аилам, нахваливая:
— Не очень ядрен, а вкусен. Мало осталось, весь разобрали.
Когда его начинали упрашивать, он как бы нехотя соглашался:
— Ладно, тебе одному отпущу. Себе меньше оставлю, а тебе продам. Давай барана.
Насыпая ячменя в ведро, говорил:
— Паси и моего барана, я после возьму.
А сам думал:
«Так выгоднее, сколько бы у него волк ни задрал, мой баран будет цел».
К Борлаю зашел с упреком:
— Почему, дружок, не приходишь ко мне? Ячмень для тебя отсыпан.
— У меня нет барана, чтобы променять на ячмень.
— Не надо с тебя барана. Дружку и так ячменя дам.
— Так дашь? А с других за пригоршни зерна барана берешь.
— Сами дают, — обидчиво возразил Утишка.
— Так только купцы делали. Потому их и прогнали… Они тоже говорили: «Паси моего теленка».
— Я соберу своих баранов у всех, кто мне должен, — торопливо перебил гость.
— Сразу не надо было делать так.
— Своего ума не хватило, а ты посоветовать опоздал. Теперь я буду тебя спрашиваться.
Через два дня Бакчибаев снова пришел к Борлаю.
— Слышал я, что весной землемер приедет?
— Обещают.
— Нам время кочевать в Каракольскую долину, надо там землю просить, — настойчиво продолжал сосед, думая: «Там теплее: ячмень уродится лучше».
— Весной перекочуем. Землю товарищество там получит.
— Всем сообща?
Испугавшись, что неожиданно громкий и поспешный вопрос вызовет у Борлая подозрение о его истинных намерениях, Утишка поторопился перевести разговор на осенний промысел белки.
Свинцовые тучи день и ночь плыли над головами, волоча по земле мокрые хвосты. Исчезли горные вершины, хмурые туманы пали на густые хвойные леса. Огненный осенний пух лиственниц побледнел и начал медленно осыпаться. Люди выходили из жилищ только за водой да за топливом. Скот пасли поочередно.
В первый же солнечный день все перекочевали на зимние стойбища, в аилы, расположенные в нижнем конце долины, куда летом не пускали ни лошадей, ни коров, — берегли траву к зиме. Спешно готовились к выходу на осенний промысел. Борлай съездил в Агаш и там выменял на кедровые орехи два пуда ячменя. Для Карамчи настала самая горячая пора. Днем она шила мужу зимнюю обувь, мяла косульи шкуры, починяла шубу, а ночью, разведя в аиле большой костер, готовила талкан. Она торопилась: не хотела, чтобы муж из-за нее откладывал свой отъезд на охоту. В первую ночь поджаривала ячмень в казане, во вторую — толкла огромным пестом в деревянной ступе, чтобы сбить шелуху с зерен; в третью ночь она разостлала возле очага овчинку, положила на нее каменную плитку, сама встала на колени и такой же плиткой начала растирать ячмень. До рассвета ее сутулая тень колыхалась на занавеске у кровати.
Борлай лил пули. В аиле запах поджаренного ячменя смешивался с запахом расплавленного свинца.
Охотник верил в удачный промысел.
«Нынче на белку урожай хороший… и козлов много. На пушнину достанем муки, всю зиму будем есть теертпек», — думал он.
Вспомнив Утишку, шепотом сказал:
— Без него достал ячменя… Когда вернусь с промысла, еще достану.
«Что делать? Куда пойти? Где искать защиты?» — эти вопросы мучили Яманай, но она не находила на них ответа.
В народе издавна говорили:
«Неужели так на всю жизнь? Неужели это не изменится?» — думала Яманай.
Сама себе доказывала:
«Скоро будет по-другому. Ведь теперь во всей жизни начинаются перемены».
Но будущее все-таки оставалось неясным, а жить где-то было надо, и Яманай скрепя сердце вернулась в холодный, неуютный аил Анытпаса.
Она была довольна, что муж очень редко приезжал домой, — все время находился при хозяйском табуне где-то далеко в горах. Дома он казался странным и растерянным: то пугливо озирался по сторонам, то бормотал что-то невнятное, разговаривая с самим собой.
В горах, оставив табун на подпаска, он уезжал к тропе, которая вела из долины Голубых Ветров на дальние охотничьи промыслы, и там затаивался. Косматые ветки старых кедров, засыпанных пушистым ранним снегом, не только всадника, а целый эскадрон могли скрыть даже от зоркого глаза охотников, проезжающих по тропе.
Третьи сутки Анытпас, без сна, без отдыха, кидался от дерева к дереву, от камня к камню. Голова его высовывалась то из-за зеленой кисточки хвои, то из-за каменного остряка: он чутко прислушивался к шорохам, высматривал следы лошадей. Он знал, что братья Токушевы будут возвращаться с охоты по этой глухой горной тропе. Черные глаза Анытпаса блестели жестко, сухо, искусанные губы подергивались. Он прижимал к груди ложе дареной винтовки и «сажал на мушку» снежную шапку какого-нибудь пня или ветку дерева.
Вечерело.
