– Трудно представить себе нечто более красивое, чем ваше тело, – хмуро буркнул он в усы. – Это вам не История, тут все без обмана…
Комплимент доставил Мадлене большое удовольствие, очень большое.
Памятник предполагалось воздвигнуть на холме, у будущего перекрестка, напротив школы. Режис родился в деревушке, которая тогда еще не была одета в асфальт, камень и пластические материалы. Деревня исчезла, и памятник будет центром небольшой площади, вокруг него пройдет уличное движение. Между шоссе и школой еще стояло среди взрытой земли несколько старых домов, обреченных на слом, а на их месте вырастут высокие здания, и площадь превратится в перекресток, в нее вольются новые улицы. Школьный двор с вековыми платанами, единственными свидетелями детских дней Режиса, не тронули. Режис, которому так хотелось узнать тот край, где жила ребенком Мадлена, отнюдь не жаждал посещать погост собственных воспоминаний. И он ни за что не повел бы туда Мадлену: «Видишь, вот здесь у моего отца-лавочника был огород… А это лес… там была пропасть фиалок…» Здание школы было совсем новое, с огромными окнами – солнце беспрепятственно заливало квадратные голые классные комнаты. Сельскую школу, где учился Режис, уже давно снесли, равно как и дом его родителей, мэрию перевели в другое помещение, но Режис Лаланд родился именно здесь, в этом теперешнем предместье Парижа, коль скоро в мэрии хранилась его метрика. Сейчас казалось, что было это много веков назад.
Мадлена со скульптором только что вернулись: Мадлена привезла его к себе, чтобы показать фотографии Режиса. Пока они осматривали парижский пригород, бывший когда-то родной деревней Режиса, кружили по будущей площади, осененной школьными платанами, и позже, когда они возвращались па машине домой, Мадлена все время представляла себе Режиса – совсем одного на пьедестале среди гула ребячьих голосов, доносящихся со двора школы… Мимо него будут проходить люди, торопясь к утреннему автобусу или к своим машинам, которые будут стоять у выросших вокруг домов, а слева от него потянутся по горбатой улице в молочную или в мясную хозяйки. Никто не бросит на него даже беглого взгляда… Да знают ли эти люди, кто такой Режис Лаланд, кто этот сын исчезнувшей деревушки? Просто подумают: «Смотри-ка, они поставили нам этого Режиса Лаланда…» Люди всегда говорят «они». «Похоже, они собираются строить автостраду…», «Они велели срубить деревья…», «Они построили теплоцентраль…» Таинственные «они»! Что бы ни делалось в стране, всегда в ответе эти самые «они». Впрочем, чем заменить это слово? «Правительство приняло решение». Или «Министерство путей сообщения…» Это целая кухня, сложный, неведомый нам механизм, это «они» хозяйничают и пускают в ход этот механизм. «Они» поставят нам памятник Режису Лаланду, и на сей раз Мадлена находилась в непосредственной близости к «ним», даже в известной мере сама была «они», раз собиралась помочь «им» воздвигнуть памятник на «нашей» площади.
Был понедельник, на дорогах мало машин. У скульптора был старенький «мерседес» – сиденья из красной, почерневшей от времени кожи, покрытые ржавчиной никелированные части, – но эта неотказная труженица никогда не говорила «нет», хотя мотор и даже сам кузов подозрительно потрескивали. Скульптор не прислушивался, станет он прислушиваться – он знал, что старушка не подведет, и вел ее машинально. Должно быть, он водил машину с малых лет, руки его созданы для баранки, сильные, ладные. Они катили молча, каждый думал о своем. Путь был неближний, нет на свете ничего более удаленного друг от друга, чем восточное и западное предместья Парижа. Скульптор отлично ориентировался, он, очевидно, знал окрестности Парижа назубок, иначе лучше было бы ехать прямо через Париж. Режис машины не водил. Мадлена была его шофером, он не любил автомобилей, предпочитал городской транспорт или ходил пешком.
Ворота им открыл бродяга. Вид у него был степенный, как у человека, преисполненного сознания важности своих обязанностей. Машина вползла по крутой дорожке, и их встретил потаенный рай Мадлены, волшебная, принадлежащая только ей, весна. Воздух был яростно свежий, необъятный. Мадлена потянулась, вздохнула полной грудью, закинув голову к небу… Как славно здесь после тесной клетки машины! Они направились к крепостной стене, и Париж открылся им в невообразимой дали – редкостное, как комета, явление; требовалась исключительная погода, исключительно прозрачный воздух, чтобы увидеть мираж Парижа, так как обычно города видно не было, присутствие его только угадывалось где-то там, вдалеке… Голубизна небес успешно подражала лазури, а в суровости сосен, скал, колючего кустарника, всего этого северного пейзажа чувствовалась на склоне дня какая-то странная теплота.
– Такое впечатление, будто вы сами произвели все это на свет божий, – сказал скульптор, обводя широким жестом небо, Париж, скалы.
