— Разве малость одну… — скорбно отозвался дьяк и, оборотясь назад, тихо позвал: — Ондрей!
Подьячий Ондрей Дубровский, скакавший за великим послом, дернул повод и ловко поставил коня между ним и толмачом.
— Я, Ондрей.
— Все слыхал?
— Все.
— Все, как есть?
— Все, как есть.
Дьяк помолчал, собираясь с силой:
— Не жить мне, Ондрей. Хотел я великое посольство справить, родной Руси послужить, да, видать, не судьба. Как придешь в Казвин-город, Ондрей, скажи шах-Аббасову величеству о кознях хана гилянского, да только пристава в обиду не давай, я в том клятву положил. Но посольского дела справлять не смей, не по чину оно тебе. Просись у шаха обратно в Москву, обскажи все правителю Годунову и привет мой последний дружку Щелкалову передай. Упомнишь?
— Упомню.
— Ну, быть по сему…
И дьяк привалился к конской гриве.
Среди ночи из шахского стольного города Казвина выехали на север два всадника. Один молодой, лет двадцати двух, другой вдвое старше. По внешнему виду они походили на небогатых торговцев — хозяина и приказчика, — скупающих по деревням рис или хлопок. Ехали быстро, в молчании, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.
— Где-то они теперь? — тихо, словно про себя, говорил молодой. — Только бы не разминуться с ними.
— Не разминемся. Путь один…
— А вдруг свернут куда? Расспрашивать-то не велено!
— Не свернут…
— Упустим — голову снимут.
— Аллах милостив…
Остановок нигде не делали, объезжая стороной города и селения. Питались взятым с собой запасом, жажду утоляли ключевой и речной водой. Спали, сойдя с коней, в открытом поле: час, другой, и снова в путь.
— Уж не Лангеруд ли? — тревожно спросил молодой на рассвете пятого дня.
— Лангеруд, — подтвердил старший, пристально вглядевшись в башню минарета[8], чуть маячившую на горизонте.
— Тут, что ли, сойдем?
— Нет. — Старший помолчал, осматриваясь. — Вон там, за рощей, у оврага.
Когда спешились, старший осторожно повел своего коня по крутому склону оврага. Младший последовал за ним. На дне оврага остановились. Старший достал из-за пазухи длинный кинжал и рассчитанным, быстрым движением — словно блеснула молния — вонзил его под горло коню, ловко увернувшись от хлынувшей струей крови. Конь всхрапнул, шатнулся и тяжело рухнул на землю. Почти одновременно проделал то же со своим конем и младший спутник.
— Может, не станем закапывать? Шакалы и без нас дочиста уберут…
— Дурья башка!
И старший принялся небольшой лопаткой вскапывать сухую, неподатливую землю. Младшему ничего не оставалось, как последовать его примеру. Работали до поздних сумерек, и все время носились над оврагом черные стаи ворон.
Ранним утром, чуть забрезжил свет над оврагом, оттуда выбрались двое нищих, одетых в жалкое тряпье, с грязными, запыленными лицами и гноящимися глазами. Одному было года двадцать два, другому вдвое больше, он был хром и опирался на палку. Они миновали рощу, вышли на дорогу и зашагали к городу Лангеруду.
— Будем ждать их в Лангеруде или двинемся дальше? — спросил младший.
— Поглядим, послушаем, тогда и решим…
Высокий лангерудский минарет был уже виден путникам в узком обводе галереи, с высоты которой муэдзин славил сейчас аллаха и созывал правоверных в мечеть. Нищие стали на колени, обратили лицо к востоку и сотворили положенные молитвы.
В Лангеруде они разошлись и разными улицами направились на майдан — торговую площадь, прося по пути подаяние. На майдане пробыли долго, то с протянутой рукой заходя в лавки, то мешаясь на площади с толпой продавцов и покупателей, то якшаясь со своей братией — нищим народом. К ночи они снова сошлись в кромешной тьме, на глухой улочке.
— Ну что? — спросил старший.
— Через три дня ожидают тут, в Лангеруде.
— Кто сказал?
— Писарь самого даруги[9].
— Кому сказал?
— При мне сказал купцу Карчихаю, в шелковом ряду. Даруга, говорит, приказал встречу готовить…
— Верно сказал писарь. Я о том же проведал.
— Будет ждать или…
— Будем ждать. Тут, в толчее, легче будет исполнить волю пославшего нас, чем на дороге.
— Ох, страшно мне! Поймают — кожу с живого сдерут…
— На то шел, — холодно отозвался старший. — Дрогнешь — все равно смерть. — Он склонился к молодому. — Олпан-бек шутить не любит…
Переночевали они на городской свалке. Наутро старший предостерег молодого:
— Будь осторожен. Говорят, даруга изгоняет из города всех недавно прибывших. Будто чует что. На майдане полно соглядатаев…
И они снова, разными улицами, отправились на майдан.
— Узнал, где на постой станут? — спросил ночью при встрече старший.
— Не знаю… не слышал…
— Дурья башка! Сам посол на подворье станет, что за мечетью. Об остальных завтра узнаю…
— А за мной человек ходил. Куда я, туда он…
— Какой человек? — старший в тревоге схватил младшего за плечо.
— Тоже будто нищий. Но я думаю, не нищий. Ходит за мной и молчит. «Чего привязался?» — спрашиваю. Отойдет, а потом опять ходит… Насилу улизнул от него!
— Соглядатай! Больше не ходи на майдан! А ты верно знаешь, что улизнул от него?
— Знаю, — уверенно отвечал младший, и в тот же момент несколько сильных рук схватили его. Он истошно завопил: — А-а-а!
