Загодя все обдумав ради благополучия в предстоявшем пути, Аверьян предугадал и погоду, какая должна бы способствовать их походу, чтобы ни леденящего ветра, ни костенящей морозной стужи, ни промозглой ознобливости им не испытывать. А что короткий рассветный срок запоздавшего зимнего дня снова скоро покрывают потемки, так то и на руку: не придется опасаться какой-либо облавы – стражники сами боятся темной поры, и недаром весь этот край зовут полунощным.
В небе обильная россыпь звезд-самоцветок. Иные из них тесно жмутся одна к другой, водя свой непрестанный гулевой хоровод. По звездам проводник и определяет путь. Ну, а если бы небо окуталось хмарью, то бывалый человек Аверьян по древесной коре распознает, в какой стороне холода, а в какой теплынь. И не только на глаз, а на ощупь узнает это.
Месяц хотя и ущербный, а все же подсвечивал, и словно бы свой отсвет от снега был. Аверьян шел по каким-то известным ему приметам и ни разу не усомнился в пути. А вот можно и остановиться на короткий роздых: на лесной плешинке, образовавшейся от недавней вырубки, чернел двухсаженный крест из неошкуренной сосны. Издавна в здешнем краю велся нерушимый обычай – тайно от всех срубить большой крест и поставить его на каком-нибудь видном месте. Кто из проходящих людей перед тем крестом помолится, молитва того пойдет за срубившего крест. (Иной догадливый мужик много крестов понаставит и может потом молитвой себя особо не утруждать, зная, что за него другие усердно молятся.) Помолились и эти пятеро, кто двуперстно, как бы уже приобщив себя к людям древлего благочестия, а кто еще по привычке – щепотью, но все с одинаковым доброхотством порадеть перед богом за неизвестного, поставившего здесь этот крест.
Привычные глазу звезды спустились к далекому небосклону, и на смену им новой звездной россыпью засевало небесную твердь, когда Аверьян привел своих спутников к зимнице лесорубов. Легкий дымок курился над ее кровлей, заваленной снегом. Словно в погребицу, спустились пришельцы в нее, походившую на большую берлогу, и сразу почувствовали устоявшееся в стенах тепло. Как и во всей лесной округе, не было тут летом ни конного, ни пешего ходу, и только на зиму селились здесь лесорубщики готовить лес для весеннего половодного сплава.
В зимнице по-черному нежарко топилась каменка, около которой сидел старик, по всему своему виду настоящий лешак, заросший почти от глаз всклокоченными волосами. Должно, невесть сколько времени не выходил он из грязи да копоти и был, казалось, насквозь прокопчен. С лоснящихся от дымной копоти бревенчатых стен и с потолка бахромой свисала сажа.
– Чего воротились? – удивленно спросил старик протиснувшихся в зимницу людей, но тут же и спохватился, поняв, что обознался. – Думал, свои, а… Отколь такие? – И всколготился: – Яфрем, подымайся гостей привечать! – крикнул лежавшему на конике мужику, но тот что-то невнятно пробурчал и, повернувшись на другой бок, всхрапнул во сне.
– Вишь, разоспался, ровно маковой воды опился, – с усмешливой укоризной молвил старик. – Душа носом засвистела.
На лавках, стоявших у стен зимницы, спали еще трое, накрытые дерюгами и овчинными кожухами. В две смены велась работа на лесосеке, – когда одни работали, другие отдыхали, поделив время пополам.
Привечать внезапных гостей было нечем, и от них никаких гостинцев не жди, хорошо и то, что новые люди явились, поведают, какие дела в мирской жизни делаются, да расскажут что-нибудь о себе. На Выгу путь держат, устремляются к тамошней скитской жизни, – можно бы этому позавидовать, и у старика лешака загорелись пригасавшие глаза.
– Вольготно в скитах, там грех со спасеньем шабрами живут, – одобрял он намерение путников и разъяснял: – Известно, что всякое праздное слово на последнем суде строго взыщется, а в скитах празднословить неколь, там либо усердно молись, либо торопись нагрешить поболе, потому как без грехов не может быть покаяния, а без покаяния несть спасения. Любой девке там дозволено согрешить, а с пришедшими новиками – того паче. Опосля того ей и покаяться будет в радость, знамши, что вослед спасенье придет. У них хорошая вера… Хорошая! – повторил словоохотливый старик и завистливо причмокнул губами. – Большая поживка вам приведется, а особливо парням, – посмотрел он на бывшего каптенармуса и на синеглазого Прошку. – Мне, такому, понятно, дела там нет, – горестно вздохнул он, – изжил я свое, грехи замаливать тут сподручнее. Что захочешь, то богу и говори.
Каптенармус подтолкнул локтем Прошку и подмигнул ему, прошептав:
– Слышь, что сказывает? Это нам, парень, на руку. – И для верности спросил: – Ужель, дедок, взаправду на Выге так?
