– На Выге-то? – переспросил старик и утвердительно кивнул. – Так. В скиту все девки веселые, и охочий народ не зазря туда прибывает. Сам рассуди: ежели покаяние приходит с грехом, сталоть, богоугодный и самый грех. Иной хоть и праведной жизни мужик, а не устоит все равно, потому как тоже захочет полное спасенье себе достичь, а для того допрежь грех надобен. Опять же бабьего альбо девьего духу нипочем, скажем, человек переносить, бывалче, не мог, а они там сами его обротают. Ну, а он хоть и схимонахом зовется, а все живой человек.
– Схима – это отрешение от жизненных прелестей, – заметил Флегонт, – а если где сластолюбие, то оно человеку как ниспосланное испытание крепости его духа. Искушение это.
– Вот ты там и испытай себя, – усмешливо отозвался старик, явно давая понять, что ничего путного из того испытания не выйдет.
Побеседовали, и Флегонт омрачился предсказанным, а Филимон с Прошкой втайне обрадовались предстоящему. Проводник Аверьян не подтвердил, но и не опроверг слова старика, а былой гуртовщик Трофим был равнодушен ко всему ожидаемому, лишь бы скорей добраться до Выговской пустыни, а там будь что будет. И о каком еще спасении помышлять, когда самый приход туда уже будет спасением от грозившей погибели.
Угостив говорливого старика сухарем и щепоткой сольцы, отдохнув в теплой зимнице, путники в начале новых потемок тронулись дальше. На безоблачном вызвездившемся небе начинали снова играть многоцветные па́зори. Сперва как бы отбель краем неба прошла, словно бы другой Млечный Путь протянулся, а потом стала отбель слегка розоветь да все пуще и пуще наливаться багрянцем, и тогда зори-зорники по небу пошли. И вот уже разноцветными лучами, будто радужным кушаком, опоясало небо и частоколом стали подниматься огнецветные столбы. Они сходились и расходились, и по небу прохаживался гулкий гром. Это начинали играть сполохи.
– К добру ли? – обеспокоенно спрашивал Флегонт.
– К добру, – отвечал бывалый человек Аверьян. – Для ради небесной красы являются па́зори. Вон как от них снег загорается, будто тоже цветет. Путь-дорогу нам па́зори красят, чтоб отрадней идти.
– Хорошо, коли так.
– Так и есть.
– А старый он, старец-то?
– Какой старец?
– К какому пришли, Денисий.
– Он не Денисий, а Денисов. Звание такое его. Племя, род. Понимаешь?.. Андреем Денисовым прозывается. Может, и не вовсе старый еще, а потому как иночество принял, то старцем зовется. Ты вот такой – постригись, и тоже старцем называть станут, – объяснял Флегонт сидевшему рядом с ним синеглазому Прошке.
– Не, – отрицательно качнул головой Прошка. – Я в старцы не сгожусь.
– Сгодишься, когда время придет. Состаришься и без пострига, – похлопал Флегонт его по плечу.
– Ну, о ту пору пускай, – согласился Прошка. – А он, Денис этот, должно, как игумен тут.
– Его стараниями все живет. Самый главный человек во всей Выговской пустыни.
– Примет нас? – с опаскою спрашивал Прошка. – Не прогонит?
– За что же нас прогонять? Разве мы лиходеи какие?
– А я все равно дрожусь от боязни. Кто его знает. Чужие ведь мы ему.
– Больше нам идти некуда, – глубоко вздохнул и чуть ли не обреченно проговорил Флегонт.
Они сидели на бревнах, сваленных против избы Андрея Денисова, в ожидании когда служка позовет их для встречи со старцем. День был морозный, но тихий, без ветра. Хорошо и то, что с корня зимы в каждом новом дне больше светлого времени и не так становилось муторно на душе, как это бывало в долгих потемках.
Проводник Аверьян обещание выполнил, благополучно привел своих спутников из Повенца к Выге-реке и напоследок пошел с прежним каптенармусом Филимоном и былым гуртовщиком Трофимом показать, в какой избе им будет ночлег, а Флегонт с Прошкой оставались дожидаться свидания со старцем. Проходили мимо них по своим делам выговские иноки и послушники и уважительно кланялись новым пришельцам.
– А вон наши идут, – увидел Прошка Аверьяна с Трофимом и Филимоном. – Глянь, отец Флегонт, с кем это они?..
Откуда было Флегонту знать – с кем. Должно, Аверьян прежнего знакомца тут встретил, – ан оказалось, что с ними шел сам Денисов.
Чернобородый, немного сутулый, в долгополом овчинном тулупце, перехваченном широким монашеским поясом, и в нахлобученной на самые брови меховой шапке, приблизившись к сидевшим на бревнах новичкам, Андрей Денисов тоже поклонился им, как это делали другие иноки, и без чьей-либо подсказки Флегонт с Прошкой в тот же миг угадали, что это и есть главный выговский старец. Они быстро поднялись и ответили ему низким поклоном.
– Пойдемте, братья, побеседуем, – повел Денисов пришельцев в избу. – Скидайте свои зипунишки, тепло тут. За дорогу-то притомились, отдохните и потрапезуйте со мной, – приглашал он и кивнул подбежавшему послушнику-служке: – Угощайте нас.
Поскидали гости свои зипуны и попихали под лавку, чтобы они неприглядностью не портили хозяйского глаза. Снял свой тулуп и Денисов, оставшись в порыжевшем от времени сермяжном подряснике с ременной лестовкой на поясе, расправил длинные, с легкой проседью волосы, и они прикрыли широкие его плечи.
