Хотя и грозила жесточайшая расправа за побеги, но когда казною отпуск денег надолго задерживался, многие все же разбегались. Так случилось и в 1714 году во время заграничного путешествия царя Петра, – ученики пять месяцев не получали кормовых. Генерал-адмиралу Апраксину, в ведении которого находилась навигацкая школа, было отправлено донесение о том, что оставшиеся школяры «не только проели свои кафтаны, но истинно босыми ногами ходя, просят милостыню у окон»; что ежели школе дальше быть, то «ей потребны деньги, а коли оные даваться не будут, то лучше всех распустить, понеже от нищенства и глада является от школяров многие плутости». Эти «плутости» доходили до того, что ученики собирались в шайки для разбойных нападений на погреба и кладовые градожителей, а те, защищая свое добро, гонялись за навигаторами с дрекольем и спускали на них цепных собак.
– О сколь великие беды и от учения и от государевой службы, – стонали господа дворяне.
Воинская служба издавна велась на Руси, и дворяне еще кое-как мирились с такой жизненной тягостью, но назначение во флот было равносильно великому несчастью. Как им, сухопутным, знавшим лишь свои поместные речки, отдавать себя на произвол Нептуновой власти в безбрежных и вельми глубоких морях?.. При мысли об этом в глазах мутилось и начиналось помрачение ума. Но потому, что отважных до морского учения было мало, царь Петр очень радовался успехам каждого из них. Всем навигаторам ставился в пример Конон Зотов, сын первого учителя царя Никиты Зотова, потешного прейсбургского патриарха всешутейшего и всепьянейшего собора. Его сын Конон был послан в Англию изучать навигацию и сопричастные с ней мореходные науки и, когда успешно закончил курс, то просил отца исхлопотать у государя продление учения, чтобы познать все сложности и тонкости умелого мореплавателя. Никита Зотов отвечал ему: «Просишь меня, дабы позволено было тебе в Англии еще служить на кораблях; которое письмо изволил великий государь вычесть и с премногою милостью тебя похвалить и за первого охотника на те государские любимые дела вменить, и десницею своею то письмо благословить и про твое недостойное такие монаршеские милости здоровьишко пить кубок венгерского, а потом изволил к тебе с великою милостью писать, о чем мы попремногу радуемся».
В своем письме Конону Зотову Петр писал:
«Вчерашнего дня я видел письмо у отца вашего от вас ко оному писанное, в котором смысл тот есть, чтоб вам обучиться службе на море принадлежащей; которое ваше желание зело мы любезно приняли и можем так сказать, что мы ни от единого человека из россиян такого подобного прошения не слыхали, в котором вы первый обрелись, понеже зело редко случается, дабы кто из молодых, оставя в компаниях забавы, своею волею шуму морского слушать хотел. Впрочем желаем, дабы господь-бог вам в сем (зело изрядном и едва не первом на свете почитаемом) деле благословил и счастливо во свое время к отечеству возвратил. Piter».
Без промашки в отборе людей не обходилось. Были такие, что воды пуще огня страшились, – и качка их одолевала, и морская болезнь с ног валила. Но и не один Конон Зотов смельчаком себя проявил. Едва ли в чем уступал ему ученик венецейской навигацкой школы Димитрий Шорников, заслуживший похвалу при самых строгих испытаниях. Царь Петр самолично делал ему проверку знаний корабельных снастей и подачи команд, довольствуясь скорыми и четкими ответами, а также и тем отзывом, какой дали о Шорникове его корабельные учителя.
Вот появляются и свои обученные командиры морского флота государства Российского.
Слов нет, были трудности и опасности. Море не только укачивало-убаюкивало, а не раз свирепело и в оскале белокипенных волн норовило с самого высокого своего гребня провалить корабль в пучину на потеху Нептуновой челяди. Теперь все трудности и опасности, сопутствовавшие учению, оставались позади, – впереди будут трудности и опасности самой жизни, несравнимо более сильные, нежели в минувшую пору. Но все равно была неизбывная радость от вступления в жизнь, полную надежд на удачливые и по молодости светозарные дни. Не только провидневшимся рассветом на будущее, а блистающими метились Димитрию Шорникову все его новые дни. Сам царь Петр приказал ему осмотреть портовые сооружения в Либаве и Виндаве, а потом повстречаться в Митаве с Петром Бестужевым, гофмейстером двора герцогини и царевны Анны Ивановны, и сообщить ему для передачи курляндскому сейму, какие работы следует произвести в тех портах, чтобы они могли принимать корабли. Шорников был весь внимание, но из всего сказанного самым главным было для него – побывать в Митаве и увидеть в герцогском замке ее, ту самую… Митька чувствовал, что лицо его то вдруг начинало жарко пылать, а то холодело при мысли о предстоящей встрече. Вгляделся бы царь попристальнее, заметил бы перемену на лице послушного моряка.
