Вспомнил: ведь был указ принимать соль в казну вольным порядком и продавать ее только из казны вдвое дороже против подрядной цены, а получалось так, что в деревнях соль стала и редка и безбожно дорога: больше рубля за пуд платили мужики, когда по подрядной цене в Москве пуд соли стоит двадцать четыре копейки. Многие по деревням едят без соли, цинжают и умирают.
Деньги, деньги, деньги… В них вся сила, без них вся немощь.
Надо во всех боярских, вельможных, поповских карманах хорошенько пошарить, глядишь, и найдется чем корабельным плотникам да и другим работникам и служилым людям жалованье заплатить, а охоту на толстосумную разживу у иных поумерить.
– Ему, видишь, радостно, что на болоте город ставится, и ты радуйся вместе с ним, не то в немилость попадешь, неугодным станешь. А ведь глядеть на все – душу воротит, – жаловался боярин и негодовал на новое место своего жительства.
А кому жаловаться? Жене, будто она изменить что может. Она сама, горькая, с утра до вечера плакалась да еще и ночь для слез прихватывала, горюя о покинутой подмосковной вотчине и так хорошо обжитом московском доме. Вот он где рай-то был! А царь новый город, ставленный им на этом злосчастном месте, раем называет. Придумал для него не то бусурманское, не то какое другое нечестивое слово – «парадиз» и восторгается таким сатанинским раем, словно никогда ничего хорошего не видал.
Боярской супружеской чете поначалу думалось, что они как бы в походе не на долгое время тут и вскоре снова на свою милую московскую землю вернутся, потому и сгоношили здесь на скорую руку легкую малую хибарку, лишь бы в ней летнюю пору перебыть да и не жалеючи бросить перед возвращением домой. Ан нет, и надеяться на возврат нельзя.
– Головушки горе-горькие, за какие родительские грехи такое сподобилось, за что эта напасть?.. – выла, причитала боярыня, будучи сама из родовитого богатого дома, а понудили вот ее с малой челядью и с малыми достатками в немилом месте жить. Но, плачь не плачь, а царского приказа ослушаться нельзя; считайте, хозяева, что поселились здесь навсегда, а потому возводите большой добрый дом, чтобы он был не в позор боярскому вашему званию, и вот вам место, где строить его, почетнее выбрать нельзя – на Невской першпективе. А сколько вы денег на то потратите, какие убытки понесете от заброса московских владений, про то государь ничего знать не хочет, а в случае чего возьмет да за непослушание и отнимет все ваше былое имение, под свое государево имя возьмет, в свою казну, а ты, почтенный боярин, от такой потери совсем нищим станешь, в добавку к уже свершившейся потере своей бороды.
Вот какая жизнь подошла, и как от нее увернуться – боярину ума не приложить.
Мало кто, опричь самого царя, чувствовал себя в этом Петербурге как дома, а были все словно в постылых гостях, думая лишь о том, как бы поскорее проститься с таким гиблым местом и не видеть бы его никогда. «О, сколь ненавидим сперва был град сей, и всяк свои нужды выставлял, – вел для потомков записи пострадавший от переселения в Петербург доброхотный летописец. – Кто поместий и вотчин своих отдалился; кто отлучен от жены, детей и всего дому; кого тут болезни одолевали, неуютность и скудность жизни, многие и многие роптания несли на град сей».
Даже приближенные к царю люди, получавшие от него за выслугу высокие звания, обращались к нему с просьбами разрешить им съездить в Москву, в свои оставленные без хозяйского пригляда поместья, а получив кратковременный отпуск, старались его самовольно продлить вплоть до угрозы от царя – возвратить в Петербург под драгунским конвоем.
Люди попроще уходили из неприглядного места и от трудной жизни без всякого спросу, но не всем удавалось благополучно миновать рогаточных караульщиков при заставах, и возвращение своевольцев сопровождалось подобающим наказанием.
Одни убывали, а другие, в несравненно большем числе, прибывали, хотя и не по своей охоте. На лошадях и пешком, большими партиями тянулись они к устью Невы строить и обживать новоявленный приморский город. Рабочих рук не хватало, и остановлены были казенные постройки во всей России, чтобы только не ослабевало строительство в Петербурге.
– Чего хнычете? В какой такой чужестранный край направляетесь, когда приневский край с незапамятных времен принадлежал Новгороду Великому и составлял Спасский погост Вольской пятины, – вразумлял недовольных попутчиков ученый протопоп, вылезший из возка на крутом дорожном подъеме. В пожар сгорела его церковь, и нечего было делать на пепелище. Вместе с причтом стремил он свой путь в Петербург в надежде обрести там новостроящийся храм.
