Царь Петр зорко следил за устройством своего «парадиза». Помня о приглянувшихся глазу некоторых иноземных городах, считал прямолинейную планировку наиболее приличной для своего любимца. Пренебрежение вызывали московские горбатые да узкие, кривые улицы и переулки. В Петербурге все должно быть царственно-строго и широко. Жителям указывалось «строиться линейно, чтобы никакое строение за линию или из линии не выпячивалось; чтобы улицы и переулки были ровны и нарядны». За этим строго следили особые наблюдатели и, если замечали, что новостроящийся дом выпячивается за намеченную линию или пятится от нее, то его безжалостно ломали, хотя бы он и был уже подведен под самую крышу.
На многих будущих, геометрически-правильных, но пока лишь воображаемых улицах и площадях торчали вместо домов только вехи, а населенных улиц в городе было еще мало. На Васильевском острове застраивалась набережная Невы, во всех других местах – мшистые кочковатые болота, поросшие непролазным кустарником, служившим надежным укрытием для грабителей и разных других лихоимцев. Ночным временем в городе то там, то здесь грабежи.
Пока еще пустынна широкая просека, далеко протянувшаяся среди соснового леса и обсаженная по обочинам тощими липками. Она пересекала весь город. Широкая, ровная эта просека будет называться Невской першпективой. Она содержалась в чистоте и была в большой чести у царя. Начиналась першпектива от Адмиралтейского двора, прерывалась рекой Мьей, и протягивалась дальше за ней. Большим и красивым домам предстояло плотными шеренгами стоять по ее сторонам. На Невской першпективе будут строить себе дома самые богатые и высшие должностные лица.
По строгим указам царя, без всякого промедления переселялись в Петербург многие московские и иных городов дворяне, купцы, умельцы-ремесленники со всеми их домочадцами. Пока они размещались кто где, кое-как, наподобие цыганских таборов, чтобы в недальнем будущем стать коренными поселенцами многих петербургских улиц. Это – в будущем. А пока в Петербурге по утрам сильно потели болота и от них поднимался туман, словно кругом все горело, хотя пожарами здесь были лишь блекло-розовые чухонские зори.
Переселенные в Петербург мастеровые люди получали от казны по двенадцати рублей в год на пропитание для себя и своей семьи, но люди упорно сопротивлялись переселению в это гиблое болотное место, и приходилось властям набирать работных умельцев из рекрут. Особенно нужны были каменщики и плотники.
Чтобы на местах взрослым людям, кормильцам семей, уклониться от переселения, посылались малолетки, лишь бы общее число было схоже с потребным, но что было делать в Петербурге с такими – не знали. Одних отправляли обратно за их негодностью, других кое-как пристраивали к делу, а третьи либо тут же в, самом Петербурге, либо еще по пути к нему или по пути из него один за другим дружно мерли.
О жилищах для новоприбывших работных людей, которых называли подкопщиками, заботиться было некому. Они выкапывали себе землянки, ставили шалаши. Рабочий день тянулся от восхода до заката солнца; за любую провинность следовало строгое наказание. С первых же дней своего пребывания в Петербурге многие подкопщики начинали маяться животами, цингой и другими болезнями, приводившими их на погосты уже заполненные тысячами безымянных могил.
Каждодневно, опять и опять, в одиночку и толпами бежали из царева «парадиза» люди. Их ловили, били кнутом, батогами, вырывали ноздри, клеймили. На смену им прибывали новые, чтобы одним вскоре тоже пытаться бежать, а другим строить и строить новый приморский город.
Вдоль Невской набережной, убитой смоляными сваями, стояли дома затейливой голландской архитектуры. Они были с огромными шпилями на высоко вскинутых крышах и с большими решетчатыми крыльцами. Рядом с изукрашенными искусной деревянной, а то и каменной резьбой и пестро раскрашенными хоромами ютились лачуги, крытые на чухонский манер дерном и берестой, но все дома стояли, строго вытянувшись в ряд, как было велено по указу, чередуясь еще с пустырями и свежими вырубками, на которых торчали невыкорчеванные разлапистые пни. К домам подступали леса, в которых водились олени и волки, а дятлы неустанно долбили стволы сосен, перекликаясь с работавшими в городе плотниками. У взморья виднелись ветряные мельницы, широко взмахивающие своими деревянными крыльями.
Градожители говорили, что в Петербурге от усердия царевых работников потеет сама земля.
