Овейн слушал – и не верил. Если бы Гвенор говорила про чью-то еще душу… Но Роуэн – в нем? Он не мог не думать, что Гвенор убеждает не его – себя. Она так и не смирилась с его смертью.
Они оба тяжело переживали эту потерю. Разумом Овейн понимал: раз он по-прежнему оплакивает брата, то и жена тоже. Ведь если человек больше не дышит – это же не причина, чтобы его разлюбить? Но как бы он ни боролся с собой; как бы ни убеждал себя, что понимает жену, – ревность ела его поедом.
Гвенор вошла в комнату и встала рядом.
– Все смотришь? – Она мотнула головой, указывая на Бриса.
Протянула мужу кубок меда. Тот принял и выпил.
– Не отвлекай, пусть мальчик трудится.
Она взяла мужа за руку. Тот повернулся к ней, стараясь не думать о том, что раньше она любила другого. Что, возможно, до сих пор хочет Роуэна – не Овейна. Она была его женой уже четырнадцать зим. И сейчас стояла рядом, предлагая бегство от всех тревог.
Ее груди, мягкая плоть под грубым холстом платья, ее запах… Запах масла: Гвенор втирала его в кожу, чтобы та не потеряла упругости. Запах ее тела. Запах, который мог пить только он один. Она пахла плодоносящими деревьями, распускающимися бутонами цветов, готовой к посеву землей.
Овейн потянул завязки платья и коснулся бедер. Ее бросило в дрожь. Его пальцы, пальцы жреца, не были загрубевшими и шершавыми, как у воинов. Как у брата. Должно быть, пальцы Роуэна оставляли на ее коже царапины. Но хоть в этом-то он нравится ей больше?
Иногда Овейн действительно испытывал чувство, что брат рядом. В такие мгновения они будто делили ложе втроем. И когда сейчас он вошел в Гвенор, теряя голову от страсти и желания заставить ее содрогаться и стонать от наслаждения вместе с ним, его вела не только его собственная страсть.
Кто внушил ему эту мысль? Гвенор? Или так и было на самом деле?
Из поколения в поколение жрецы передавали знание о том, что совокупление – священная часть обряда плодородия, ритуала жизни и смерти. Но в самой глубине сердца Овейна терзало сомнение, так ли это? Близость с женой ошеломляла. Пугала своей огромностью. Подавляла. Кружила голову сильнее, чем священные настои, которые он пил, или священный дым, который он вдыхал, чтобы услышать богов.
Эти вопросы были его личной пыткой. Они терзали разум каждый раз, когда он делил с Гвенор ложе. Они повторялись в ритме бедер – его, ее – и в ритме его пальцев, ласкающих ее волосы, и в ритме ее пальцев, ласкающих его спину, и в ритме слипшихся губ, с ее горячим дыханием на его шее. И в ритме бьющихся вместе сердец.
Рука Овейна сжала ее ягодицы. Тело прижалось к телу. Близко. Невозможно близко. Она отдавалась ему целиком, вся, ее сотрясала дрожь. Вот она вскрикнула, вцепившись в него изо всех сил. Его кровь закипела. Воздух вокруг них пылал.
– Гвенор… – шепнул он. – Я так тебя хочу!
– Ты… во мне.
– Еще. Сильнее. Мы – одно. Только мы. Только я и ты.
Ее волосы благоухали цветами, губы несли вкус меда. Он вдыхал… Лакомился… Пил…
Хриплый шепот:
– Ты меня околдовала…
Гортанный смех:
– Да.
Да. Да. Околдовала. Его колдунья.
Они вместе достигли вершины; кровь неслась по жилам, наполняя тела благословенным огнем. Он вошел в нее последним рывком. Ее лоно было целой Вселенной. Вокруг взрывались и гасли звезды.
– Овейн, Овейн, – стонала она.
Взрыв. И опустошение. Его. Ее. Первое мгновение после.
Они неподвижно лежали рядом. Остывая от сжигавшего их мгновением раньше огня. Сейчас кожа Гвенор пахла ароматом их страсти. Снаружи доносились мерные удары: Брис работал над маской.
– Мне пора в святилище.
– Надолго?
– Знаешь сама. Пока не пойму, что делать.
– Ночью идти опасно. Прилив, вода стоит высоко, – предостерегла она.
– Помню.
Он ласково погладил ее, убрал со лба волосы. Кожа Гвенор была покрыта испариной. Когда ему снова удастся с нею лечь?
– Я вопрошаю богов все годы нашего брака. Что тебя встревожило на этот раз? – спросил он.
Она пожала плечами.
– Так что?
– Травы сегодня отдавали горечью.
Он знал, что для нее это дурной знак: когда определенные травы начинали горчить – жди беды.
С моря повеяло холодом. Гвенор вздрогнула.
– Грядут перемены, – пробормотала она.
Пятнадцать лет назад на племя обрушилась такая же беда. Пятнадцать лет назад случилась битва, в которой погиб брат.
Овейн сказал:
– Брис еще мал для битвы. Тебе не придется тревожиться хотя бы за него.
Сын выреза́л тотем. Овейн наклонился и поцеловал жену во влажный от испарины лоб.
– Мне пора. Буду молиться, вопрошать богов. Может быть, они даруют мне подсказку. Тогда мы успеем приготовиться к нападению римлян. Проводишь меня до моря?
