С тех пор как Роберт в санатории, вид у Доры поспокойнее. Ей уже не надо вечно куда-то спешить, теперь она то и дело либо с шитьем или книжкой возле него устраивается, либо просто так приходит посидеть, всякие байки про других пациентов рассказывает, которых в любое время суток в санатории можно встретить — особенно о пресловутой баронессе, с которой ему пример надо брать. Что, к сожалению, на его отвращение к еде никак не влияет, ему тошно от одного запаха, едва Дора с подносом входит в комнату, и он знает: сейчас придется ради нее себя заставлять. К общению с помощью записок он худо-бедно притерпелся. Там хотя бы экономность требуется, качество, ему вообще-то не чуждое, но многое зато остается невысказанным, ночные страхи, огорчение, что все еще нет ответа от Дориного отца. А вдруг, так он иногда думает, раввин взял да и разрешил свадьбу, а отец не хочет его совета слушаться, или, наоборот, раввин против, а отец, из любви к дочери, колеблется, гадает, нет ли все-таки какого-нибудь выхода. Со дня на день он ждет корректур от издательства, новая книжка его рассказов, из-за одного этого ему уже как-то неспокойно. Но пока ждешь, рассуждает он, надежда еще жива. Вот если бы силенок хоть чуть-чуть побольше и чтобы с едой так не мучиться, — и вполне можно какую-никакую жизнь себе помыслить, где-нибудь в деревне, под крылышком у Оттлы, если, конечно, можно это назвать мыслью, ведь в последнее время мысли у него беспрестанно повторяются. Визиты врачей тоже повторяются. Из Вены профессор Хайек приезжал, тщетно пытался сделать инъекцию спиртом против воспаления гортани, а тут еще некий доктор Глас откуда-то выискался, рекомендует новые лекарства и процедуры, раз в два дня предписал ему ванны, что в первую секунду представляется совершенно невыполнимым, однако в конце концов усилиями Доры оказывается возможным.
На следующий день приезжает Оттла. Она давно просилась, сколько раз звонила, и зять его Карл с ней увязался, к полудню оба уже тут. Настроение, понятно, невеселое, но все стараются, ведь кто знает, когда еще доведется свидеться, к тому же под щедрым солнцем все-таки дышится легче. Говорить ему по-прежнему нельзя, приходится изрядно потрудиться над записками. Все вспоминают истории из пражского прошлого, диковинные комнаты, которые он снимал, несколько случаев в Цюрау, и как отец, уже много лет назад, его историю про жука воспринял, ну, про насекомое это жуткое или как там его еще назвать. Около двух Карл и Дора отправляются обедать. Только Оттла никак не решится, стоит в дверях, в смутном волнении, потом, наконец, остается. Она очень много о нем думала, говорит она, и как она рада, что у него Дора есть. Чувствуется, что она еще что-то хочет сказать, но ей трудно, она несколько раз собирается с духом, а он и так все знает. Разве Оттла не была для него всегда чем-то вроде живого зеркала? Она хочет знать, как он себя чувствует на самом деле. Ради меня не надо прикидываться, просит она, в ответ на что он долго ее благодарит, за месяцы в Цюрау, за все, что она для него сделала. Всем страшно, шепчет он. Но это и понятно, ведь ему самому страшно больше всех. Она кивает, ей тоже страшно, как и остальным, шепчет она, и от этого ему вдруг ее присутствие делается почти неприятным. Она смотрит, как он мучается с едой, на его судорожные попытки затолкать в себя несколько ложек Дориного супа. Ну а дальше уже недолго. Только успели приехать — а им уже уезжать. Карл прощается лишь испуганным кивком, а вот Оттла все никак не может от него оторваться. Стоит рука об руку с Дорой, и это, пожалуй, самое прекрасное, что запомнится, думает он, когда они вот так, рядышком, стоят, как сестры.
