– Вы поможете мне их остановить, мисс Кимбл, я помогу вам с вашими…трудными… родственниками. Пожалуй, я также могу вам помочь – или не помочь – с этим мистером Эмерсоном. – Мне все стало ясно. Чайна Джой почти загнал меня в ловушку. А он продолжил: – И я дам Шин то, что она просит.
– А что просит Шин? – спросила в недоумении я.
– Она – мои глаза и уши в доме Салливанов, – ответил Джой. – И она мне должна. Если мы сохраним Чайнатаун, я прощу Чэн Шин ее долг. И она получит свободу. Вы сделаете это для меня. Согласны?
– Вы все еще не сказали мне, что я должна сделать.
Джой протянул руку к деревянной шкатулке на тележке. Шкатулка была маленькой, инкрустированной листиками из более светлого дерева. Джой открыл ее, достал сигарету и прикурил. Сделав глубокую затяжку, он задержал ее, а потом стал медленно выпускать изо рта дым колечками. Казалось, он так наслаждался их идеальной формой, что на мгновение уподобился ребенку. Только от детей, даже самых плохих, не исходит такой угрозы.
– Мне нужен репортер, который бы напомнил жителям этого города, чем они нам обязаны и чего они лишатся, если вздумают пойти против нас. Вы знаете одного такого репортера. Из «Вестника». Он ваш хороший друг.
Как легко все сложилось! Настолько легко, что во мне проснулась подозрительность. Со слов Шин, Джой знал все. Похоже, ему были известны даже мои намерения.
– Вряд ли я могу считать его хорошим другом, – пробормотала я.
Но Джой пропустил мои слова мимо ушей:
– Вы убедите его мне помочь – уберечь Чайнатаун от городских прожектеров и Джонатана Салливана.
Как ведущий светской хроники мог помочь Чайне Джою? Но не успела я спросить его об этом, как Джой продолжил:
– Вы сделаете это для меня, и я дам вам нужные доказательства, а Чэн Шин – то, что она хочет. Если вы этого не сделаете… – Пожав плечами, Джой бросил на китаянку холодный взгляд: – Шин продолжит работать на меня, твоя кузина узнает, что происходит, если мне не платят, а вы… – Джою не нужно было произносить это имя.
На лице Шин отобразилась отчаянная мольба. Она истово желала свободы. От моего дяди, да. Но и от еще более худшего. До этого момента я не сознавала ни того, как крепко она была связана по рукам и ногам, ни того, что Шин зависела не от дяди, а от Чайны Джоя.
– Пришлите ко мне репортера. Я буду ждать, – произнес китаец и щелчком пальцев отпустил нас.
Я была рада уйти. Шин, похоже, тоже. Мы шли молча, а через несколько кварталов китаянка сказала:
– Я должна вас здесь покинуть.
Но я не была готова ее отпускать. Я не могла забыть взгляда, которым смерил Шин Чайна Джой.
– Что он имел в виду, сказав, что Голди узнает, что происходит, если ему не платят? – тихо спросила я. Шин заколебалась. – Объясни мне, – попыталась я найти верные слова, чтобы ее не обидеть. – Как это случилось, Шин? Сколько ты ему задолжала? Почему ты должна делать то, что велит тебе Чайна Джой? – Почувствовав ее нерешительность, я добавила: – Не волнуйся. Тебе не нужно ничего мне объяснять. Это не мое дело.
– Меня привезли сюда пять лет назад, – уставилась китаянка на мужчину, искавшего бронзу в куче обломков. – В Китае мои родители были очень бедными. У меня были брат и две младшие сестры. Однажды пришел человек, покупающий детей. И родители продали ему меня.
– Они тебя продали?
– Так случилось.
– Да, но… твои родители тебя продали?
– Они не могли меня прокормить. Что им еще оставалось делать? Тот человек уверил их: в Америке меня ждет лучшая жизнь, здесь много хорошей работы. И если я буду усердно трудиться, то смогу высылать семье деньги. В моей деревне многих девочек продали. Я не печалилась, покидая Китай. В устах того мужчины Америка представала благословенной страной. Он был добрым человеком, надарил моим родителям подарков. Пообещал, что станет мне вторым отцом. – Губы Шин опять свела ухмылка, на этот раз саркастическая. – Он привез сюда всех нас – меня и еще десять девочек – на корабле. Когда работники иммиграционной службы остановили нас и попытались выслать назад, какие-то мужчины выдали нас за своих жен.
– Жен? – воззрилась я на Шин в ужасе. – Сколько же лет тебе было?
Шин промолчала; ответ я прочитала на ее лице. Сейчас китаянке было с виду не больше восемнадцати. Значит, тогда ей было тринадцать.
– Те «мужья» продали нас в шлюхи. Я укусила своего и убежала – он был старым и хромым, догнать меня не смог. Несколько дней я пряталась. А потом меня нашел один из парней Чайны Джоя.
Я представила, что чувствовала тогда китаянка – одна, в чужом городе, проданная сначала одному незнакомцу, потом другому для занятий проституцией в худших районах города, переулках Чайнатауна или «муравейниках» Пиратского берега. Я знала об этих местах, потому что о них знали все. И все старались их избегать, игнорировать, а если и упоминали, то уклончиво: «О, никогда не ходите туда!»
Шин посмотрела на меня:
