Фойе было отделано мрамором; по темным стенам блуждали блики свечей, но в этом не было ничего необычного – город оставался без света. Лестница в конце фойе привела нас на второй этаж, к еще одной деревянной двери. Откуда-то сверху просачивался свет. Мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Но я открыла дверь и вошла внутрь.
Помещение занимало все три этажа, каждый уровень фиксировали мезонины. Вдоль стен стояли деревянные архивные картотеки и книжные шкафы. Но книг в них не было – либо их унесли, чтобы спасти от огня, либо их еще не успели расставить по полкам. По центру стояли рабочие столы.
Мне была знакома каждая деталь этого зала, каждая линия, хотя я никогда не переступала его порог.
Два голоса – кузины и мой – зазвучали у меня в ушах. Память услужливо напомнила, как мы с Голди рассматривали рисунок в моем альбоме – тот самый эскиз, который теперь был воплощен в камне и мраморе, дереве и стекле. Единственное, чего не хватало, – так это моего имени.
– Это ваша работа, не так ли? – тихо спросил Данте.
«Моя, конечно же моя!» Мое воображение обрело реальность. В горле встал комок, и я только кивнула в ответ. Это было невозможно. Как такое могло произойти?
Словно прочитав мои мысли, Данте наклонил голову к бронзовой табличке на стене:
Меня потряс шок, его сменили неверие и боль. Лесть Эллиса, его восхищение, моя благодарность за возможность у него поучиться. А оказалось – вот чего он в действительности хотел! Я через такое прошла… я столько вынесла… Но это было худшее из всего. Эллис отнял у меня то, на что никто и никогда не должен был позариться. Я полагала, что мое воображение защищено от чужих посягательств. Но как легко его украл Эллис! Он украл у меня не только эскизы. А еще мои надежды и увлечение, в котором я находила утешение. Он украл все! Больше, чем думал. Слезы ярости застили мне взор.
Данте крепко сжал мою руку, и ярость стала затвердевать; она уже не обдавала меня обжигающим жаром, а сделалась леденящей. И внезапно обратилась в восстановительную силу, зарядившую меня уверенностью и непреклонной решимостью. Мои родственники положили начало моему уничтожению. Если Эллис думал довести его до конца, то он добился прямо противоположного. Собственный голос показался мне чужим, когда я промолвила:
– Вы сказали, что я сделала из Фаржа художника. Вы это имели в виду?
Данте кивнул:
– Я подозревал это. Но до этого момента не был до конца уверен. За последний год Фарж изменился, словно заново себя открыл. Он теперь создает интерьеры. И они сильно отличаются от всего, что он делал прежде. Потому что они ваши. Поведайте мне, как ему это удается.
– Мои эскизы.
Данте нахмурился в непонимании.
– У меня был альбом с эскизами. Не меньше дюжины. Эллис попросил меня их показать. Мне хотелось узнать его мнение.
– И ваши эскизы все еще у него…
Это был не вопрос, а предположение, граничившее с утверждением.
– Наверное. У меня их больше нет… Как-то Эллис мне сказал: «Плохо, что вы женщина».
– Это плохо для вас. Не для него.
– Он украл мои рисунки.
Голди не случайно так настаивала, чтобы я их показала Эллису. И эти слова, сказанные ею в ту ночь в моей спальне, когда работники Блессингтона собирались увезти меня в приют: «Она знала о нашей связи и… пыталась встать между нами…»
Я вспомнила, как увидела Эллиса в лагере Ноб-Хилла, как он подошел к кузине и что-то ей сказал…
Голди втянула Фаржа в свой заговор против меня, потому что они были вместе. И заодно! А я-то думала, что они не были даже знакомы… Я считала Эллиса пешкой. Но теперь все встало на свои места. Кроме одного:
– Зачем? Зачем ему мои рисунки? Он же сам – архитектор. Все говорят, что он – гений.
– Да, так говорят. – Голос Данте сочился сарказмом.
– Вы его ненавидите, – вспомнила я. – И он вас тоже ненавидел. Я поняла это еще тогда в ресторане. Почему?
– Мне Фарж не нравится, потому что он – обманщик. Потому что он слабый. Потому что строит из себя не того, кем является на самом деле. Ради своих целей он готов переступить через любого. И его не волнует, какую боль он причиняет людям. Ко всему прочему, Фарж – наркоман.
