Через две недели после публикации статьи я получила почтовую открытку. На фотографии на улице, обрамленной пальмами, стояла улыбающаяся девушка. И хотя фигура была незрело вытянутой, но волосы у нее были длинные и черные, а под подписью к картинке – «Палм-драйв, Вест-Адамс-стрит, Лос-Анджелес, Калифорния» – были нарисованы два китайских иероглифа. Я, конечно, не смогла их прочитать, но смысл послания поняла: Шин обрела свободу.
Благотворительный вечер, посвященный восстановлению Сан-Франциско, стал поистине событием года. Он состоялся под огромным цирковым шатром, установленным среди руин Маркет-стрит (с «замечательным» видом на разрушенную мэрию). Деньги от проданных билетов должны были пойти в фонд восстановления города или на счета миллионеров, занимавшихся этими вопросами. Но для меня визит туда стал первым официальным появлением в обществе в статусе Ван Беркиль.
Лицемерие было вопиющим, меня оно раздражало. Год назад эти люди готовы были предать меня забвению. И именно об этом я размышляла, одеваясь к вечеру и удивляясь самой себе: «Почему меня волнует, что они думают?» Для выхода я купила одно из готовых платьев, только что поступивших в универмаг, временно открытый на новом месте. А миссис Олрикс была так добра, что отвела меня к своей портнихе, которая подогнала наряд по моей фигуре. Платье было бледно-бронзового цвета, с более темной вышивкой по всему лифу и оборками на бедрах – самое красивое из всех, что у меня когда-либо имелись. Я чувствовала себя в нем королевой. И это было хорошо, потому что я знала, кто был приглашен на вечер. Все высшее общество – ведь вечер был организован для сбора денег.
И именно на этом вечере мне предстояло встретиться с Салливанами – впервые с того момента, как они выдворили меня из своего дома.
– Похоже, вы нервничаете, – сказал Стивен, помогая мне и своей матери выйти из автомобиля. – Вы не должны волноваться. Помните, кто вы!
Опять слова матушки! Какими бы странными они ни звучали из ее уст, но… я все-таки оказалась на еще одном балу в еще одной попытке покорить высшее общество! Я хорошо запомнила свой первый вечер в Сан-Франциско, и это воспоминание сейчас вернулось: сотни мерцающих свечей, блики на теле вакханки в центре бального зала, шампанское и… мой уход из зала в лабиринт секретов и лжи.
Шатер был украшен очень пышно. Миссис Олрикс и миссис Хоффман входили в организационный комитет, и я слышала, как миссис Олрикс сетовала на недостаток средств на украшения. Но обе устроительницы постарались на славу. Импровизированный бальный зал был декорирован золотыми флажками, трансформирующимися в искрящийся лес оголенных ветвей, свисавших с керосиновых ламп, подвешенных к полотняному потолку. А нитки бисера, похожего на жемчуг, чудесно имитировали дождик.
В дальнем конце играл маленький оркестр. Нед Гринуэй, с которым я прежде не встречалась, но все-таки узнала по описанию Данте, стоял, посмеиваясь, с молодой дамой около фонтана с шампанским в руках, которое он же и обеспечил. Торговец шампанским тоже мог сослужить пользу обществу. А я лишь подивилась, насколько Гринуэй оказался похожим на нарисованного моим воображением социального репортера. Кроме шампанского, гостей угощали устрицами и паштетом. Как удалось организаторам их достать, для меня осталось загадкой. Но аппетита у меня не было в любом случае. И на этом вечере, как и на всех других светских мероприятиях, меня принялась изводить скука. А мысль о том, что так пройдет вся моя жизнь, и вовсе привела меня в удрученное состояние. Я не хотела
«Ладно! Подумаю об этом потом», – решила я. А пока мне следовало сделать еще одну вещь. Я обвела взглядом зал в поисках знакомых лиц. Сколько чужих глаз было обращено на меня! И как тихо звучали голоса – на этот раз без насмешек или пренебрежения, а с восхищением. Признаюсь, мне пришлась по нраву сила имени Ван Беркиль, шепотом произносимого то тут, то там. Я могла назвать этих людей ханжами и плюнуть им в лица, а они все равно улыбались бы мне и спрашивали, не принести ли мне лимонад.
